Спаси меня
Шрифт:
— Ты был прав.
А потом, склонившись ко мне, крепко обнимает.
Моя ненаглядная уходит наверх первая, и я жду, когда она уляжется, чтобы потом последовать ее примеру. Я уже хотел и сам идти спать, как вдруг немного погодя слышу — Бет снова спускается вниз, только это с трудом ей удается. Она возится и бранится — никогда еще не слышал, чтобы плед посыпали такими отборными ругательствами. Я сижу и наблюдаю, а губы сами так и расплываются в улыбке. Наконец дверь со скрипом открывается, и я вижу Бет. Теперь ясно, почему она так долго возилась: сняла с постели
— Там сыро, — говорит. — Буду здесь спать.
Она переоделась в длинную футболку, умылась — лицо розовое, в ссадинах и расчесах. И если ее сейчас поцеловать, то она наверняка пахнет зубной пастой, как в детстве. Такая забавная. Правда, моего умиленного взгляда Бет не видит — спит на ходу. Стелет на коврик у камина одеяла, сверху подушки, заворачивается в плед и валится с ног.
— А-а, кстати, — в полусне мямлит она, — здесь живет привидение. Ребенок на лестнице.
Так-так, значит, мало того что Бет психопатка с большими проблемами, она еще и ясновидящая. Вот удружили, премного благодарен. И как мне теперь с ней быть?
Точно вам скажу, одного меня наверх теперь калачом не заманишь. Полюбовавшись на Бет немножко, я допиваю виски, встаю и иду проверить, закрыта ли дверь на лестницу. Выключаю свет и в полной темноте любуюсь пламенем, которое танцует и кружится в камине, как хорошенькая девчушка на вечеринке — она веселится, и ей донельзя приятно быть единственным источником тепла и света. Раздеваюсь в оранжевом зареве камина и заползаю под плед. Бет верно сделала: здесь действительно тепло и уютно. Она прижимается ко мне, воркует и бормочет что-то. Я обнимаю ее за плечи, склоняюсь и целую на ночь, а потом укладываюсь сам и убираю руку. Только что-то ей не лежится спокойно — прислоняется к моему боку и мурлычет:
— Руку.
Я снова обнимаю ее, и теперь она довольна.
Единственное, что меня беспокоит, — камин без решетки. Я даже подумываю, не загасить ли огонь. А потом решаю плюнуть на все — так хорошо с огнем. Сгорим так сгорим.
И вот я проваливаюсь в сон, и мне снится, как дом пылает, а на ступеньках, в адском зареве, сидит одинокий, всеми забытый ребенок-призрак и тихонько поет.
Глава 17
Во вторник солнце заходит за тучу и небо заволакивает облаками. Море переливается то голубым, то бирюзовым, то окрашивается в зеленый, а то кажется вообще серым. Бет, очарованная этим зрелищем, сидит, облокотившись на подоконник, и дает мне подробнейший отчет об игре света. Глядя на бирюзовую воду, она вдруг заявляет: «Вот бы платье такого цвета, как думаешь?»
Я подхожу, склоняюсь над ее плечом и созерцаю вид за окном.
— Тебе, что ли?
— Мне, кому же еще. Мне, мне и еще раз мне!
Я изучаю цвет ее глаз и снова смотрю на море, как бы сверяясь.
— Да, пожалуй. Девушка с безумными зелеными глазами. «Я сошью тебе платье, платье всех цветов моря, бирюзового цвета очей».
— Это откуда?
Пожимаю плечами.
— Не знаю, сам придумал. Наверное, Йейтса [30]
30
Уильям Батлер Йейтс (Йитс) (1865—1939) — ирландский поэт и драматург.
— Иногда не могу отделаться от впечатления, что ты гомик.
— Спасибо. Знаешь, а мне порой кажется, что ты очень хорошая. Когда забываю на время про твой злобный нрав и колкий язычок.
— Прости, — отвечает Бет, а сама витает где-то далеко. Отворачивается к окну и выдает еще одну из своих премудростей: — Как тебе кажется, если бы мы поселились здесь, то забыли бы о Лондоне?
Я смеюсь.
— Вполне возможно. — И добавляю, чуть подумав: — Во всяком случае, уж Лондон точно бы о нас не вспомнил.
Бет молчит, а потом вдруг выдает:
— И пусть.
Дождя нет, но в окна бьет сильный ветер, море вспучивается тугими валами и швыряет на берег белые клочья пены. Мы с Бет теснимся на узком подоконнике. Уже и колени затекли, а мы все глядим на бушующую стихию, подперев головы руками. Забавно представить себя детьми, которые сбежали из дома и теперь беспризорничают, прячась от взрослых, которые ходят по берегу с зажженными факелами и злыми черными псами, разыскивая беглецов. Только зря. Здесь они нас точно не найдут.
Из-за мыса показался красный катерок, а минуту спустя за ним вышел синий с белой кабиной.
— Наверное, шторм начнется, — заявляю я со знанием дела. (Впрочем, время покажет, что я заблуждался.) — Вот бы радио найти. Сейчас будет прогноз погоды для моряков. Обожаю его слушать.
— Всегда приятно сидеть под теплой крышей, — рассуждает Бет, — когда на улице льет как из ведра, сила ветра возрастает с семи до восьми баллов, а местами порывами до девяти, а море штормит. Где-то обещают ураган — в Ланди, Фастнете, Роколле, Финистерре… Хотя мне кажется, на прогнозы погоды особенно полагаться нельзя.
— Знаешь, иногда и я начинаю сомневаться в твоей сексуальной ориентации.
Через пару минут мы настраиваемся на прогноз погоды. Ветер не сильный, сообщают по радио, но видимость снижается, «с тенденцией на ухудшение», и, по всем признакам, с северо-востока надо ждать грозу. За окнами сгущается тьма, и рыбаки швартуются при свете мощных, установленных на крышах катеров дуговых ламп. Пожалуй, сбегаю вниз, узнаю — не продаст ли кто-нибудь лобстера.
— Думаешь, у тебя получится его приготовить?
— Да что там хитрого. Варить, пока глаза не вывалятся. Рыбаки, наверное, знают.
— Подожди, я с тобой.
На улице холодно, дует пронизывающий ветер — как и обещали, с северо-востока, — а пальто мы не захватили. Пока добрались до рыбаков, ежась и стуча зубами, начихались и продрогли. На стене волнолома стоит мореход в оранжевых промасленных брюках и спокойно занимается своим делом, не обращая на чужаков никакого внимания.
— Можно тут где-нибудь лобстера купить?