Спаситель
Шрифт:
Музыку он услышал еще издалека.
Несколько сотен людей полукругом стояли перед музыкантами, которые, когда он подошел, как раз допели песню. Пока звучали аплодисменты, часы сообщили, что он пришел минута в минуту. Внутри полукруга, сбоку и перед группой висела на деревянной подставке черная кружка, а рядом стоял человек с фотографии. Правда, освещали его только уличные фонари да два факела, но это, без сомнения, он. Тем более что на нем форма и кепи Армии спасения.
Вокалист что-то крикнул в микрофон, народ заликовал, захлопал в ладоши. Музыканты
Он протолкался сквозь толпу, остановился метрах в трех от человека из Армии спасения и проверил, свободен ли путь отхода. Перед ним стояли две девочки-подростка, от них пахло жевательной резинкой, изо рта вырывались клубы пара. Обе ниже его. Он ни о чем особо не думал, не торопился, просто без церемоний сделал то, зачем пришел: вытащил пистолет, вытянул руку, сократив дистанцию до двух метров. Прицелился. Человек у кружки раздвоился. Он перестал целиться, и две фигуры опять слились в одну.
— Твое здоровье, — сказал Юн.
Музыка, точно вязкая начинка из пирога, текла из динамиков.
— И твое! — Tea послушно чокнулась с ним.
Оба выпили, посмотрели друг на друга, и он беззвучно произнес: я тебя люблю.
Она покраснела, опустила глаза, но улыбнулась.
— У меня есть для тебя маленький подарок.
— О! — Тон был игривый, кокетливый.
Юн сунул руку в карман. Нащупал под мобильником твердый пластик коробочки от ювелира. Сердце учащенно забилось. Господи, как же он радовался этому вечеру, этой минуте, а одновременно изнывал от страха.
Мобильник завибрировал.
— Что-то случилось?
— Нет-нет, я… Извини. Сейчас вернусь.
В туалете он достал телефон, глянул на дисплей. Вздохнул, нажал кнопку приема.
— Привет, милый, как ты?
Голос ласковый, веселый, словно она только что услышала что-то смешное, что-то побудившее ее подумать о нем, совершенно импульсивно. Но мобильник сообщил о шести неотвеченных вызовах.
— Привет, Рагнхильд.
— Странный звук. Ты…
— Стою в туалете. В ресторане. Мы с Tea ужинаем. Давай поговорим в другой раз.
— Когда?
— Ну… в другой раз.
Пауза.
— О да.
— Мне следовало позвонить, Рагнхильд. Я должен кое-что тебе сказать. Ты, конечно, догадываешься что. — Юн вздохнул. — Ты и я, мы не можем…
— Юн? Я толком не могу разобрать, что ты говоришь.
Юн сомневался, что это правда.
— Может, я зайду к тебе завтра вечером? — сказала Рагнхильд. — И ты все объяснишь.
— Завтра вечером я буду не один. И в другие вечера…
— Тогда давай встретимся в «Гранде», пообедаем. Я сообщу эсэмэской номер комнаты…
— Рагнхильд, я не…
— Не слышу. Позвони мне завтра, Юн. Хотя у меня целый день встречи. Я сама тебе позвоню. Не выключай телефон. Желаю хорошо повеселиться, милый.
— Рагнхильд?
Юн посмотрел на дисплей. Отключилась. Можно выйти на улицу и позвонить. Объясниться в конце концов.
Они стояли друг против друга, но человек в форме Армии спасения вроде бы его не видел. Он дышал спокойно, палец медленно нажимал на спуск, вдавливал его. Потом их взгляды встретились. И он подумал, что солдат не выказал ни удивления, ни шока, ни испуга. Наоборот, его лицо как бы просветлело, словно вид пистолета стал ответом на его мысли. Грянул выстрел.
Если б он совпал с барабанной дробью, музыка, вероятно, полностью бы его заглушила, но сейчас несколько человек обернулись, уставились на парня в штормовке. На пистолет. И на солдата Армии спасения, у которого прямо под козырьком форменного кепи возникло отверстие, и он упал навзничь, выбросив руки вперед, как марионетка.
Харри вздрогнул в кресле. Надо же, заснул. В комнате царила тишина. Что же его разбудило? Он прислушался, но услыхал только ровный, негромкий, умиротворяющий шум города. Хотя нет, примешивается еще какой-то звук. Он напряг слух. В самом деле. Звук едва внятный, однако, когда Харри сообразил, что это, он проступил явственнее. Негромкое тиканье.
Сидя в кресле, Харри закрыл глаза.
И внезапно в нем вскипела злость, он вскочил, прошел в спальню, открыл ящик ночного столика, схватил мёллеровские часы, распахнул окно и, не задумываясь, с размаху вышвырнул их на улицу. Услышал, как они ударились о стену соседнего дома, а потом упали на обледенелый асфальт. Он захлопнул окно, запер на шпингалеты, вернулся в гостиную и прибавил громкость. Да так, что мембраны динамиков поплыли перед глазами, высокие частоты приятно щекотали барабанные перепонки, а басы дрожали во рту.
Собравшиеся на площади смотрели уже не на музыкантов, а на человека в снегу. Форменное кепи откатилось в сторону и лежало возле микрофона вокалиста, группа еще не осознала, что произошло, и продолжала играть.
Девушки-подростки, стоявшие ближе всех к упавшему, обе отпрянули назад. Одна закричала.
Вокалист, который пел с закрытыми глазами, открыл их и обнаружил, что внимание публики сосредоточено вовсе не на нем. Повернулся и увидел человека на снегу. Поискал взглядом охранника, организатора, руководителя — кого-нибудь, кто мог бы взять ситуацию под контроль, но концерт был уличный, каждый мысленно кивал на других, музыка продолжалась.
Потом по толпе прошло движение, народ расступился перед женщиной, которая с криком «Роберт!» проталкивалась вперед.
Голос ее хрипел и срывался. Бледная, одета в тонкую куртку из черной кожи, с дырой на локте. Она доковыляла до упавшего, рухнула рядом на колени.
— Роберт!
Костлявой рукой она тронула его шею. Потом дрожащим пальцем ткнула в сторону музыкантов.
— Замолчите, черт побери!
Один за другим они перестали играть.
— Парень умирает. Врача сюда. Скорее!