Спаситель
Шрифт:
«Если речь о Фрогнере, я доберусь на велосипеде».
«Хорошо. Тогда до встречи».
Она пригласила на совещание Мадса и свекра, доложила о результатах.
«Похоже, ключ ко всему — этот их консультант, — сказал свекор, Алберт Гильструп. — Если мы привлечем его на свою сторону, недвижимость будет нашей».
«Но я же говорю, он вообще не заинтересован в цене, какую мы заплатим».
«Отнюдь», — отрезал свекор.
«Нет!»
«Речь об Армии спасения. Там он может сколько угодно размахивать своим моральным флагом. Надо обратиться
Рагнхильд покачала головой: «С ним это не пройдет, он… он не из таких».
«У всех есть своя цена, — сказал Алберт Гильструп с огорченной улыбкой и помахал у нее перед глазами пальцем, туда-сюда, точно маятник метронома. — Армия спасения выросла из пиетизма, а пиетизм был у людей практичных подходом к религии. Поэтому он приобрел такую популярность здесь, на скудном Севере: сперва хлеб, потом молитва. Предлагаю два миллиона».
«Два миллиона? — Мадс аж задохнулся. — За… за согласие продать?»
«Только если продажа состоится, разумеется. No cure, no рау». [29]
«Все равно сумма безумная», — запротестовал сын.
Не глядя на него, свекор ответил: «Безумие тут только в одном, а именно в том, что оказалось возможно сократить фамильное состояние, когда все было на подъеме».
Мадс Гильструп дважды открыл и закрыл рот, беззвучно, как рыба в аквариуме.
«У этого консультанта не хватит духу торговаться о цене, если он сочтет первое предложение слишком низким, — сказал свекор. — Надо нокаутировать его с первого удара. Два миллиона. Что скажешь, Рагнхильд?»
29
Английская поговорка: «Излечил — получил».
Рагнхильд медленно кивнула, устремив взгляд в окно, потому что была не в силах смотреть на мужа, который, повесив голову, сидел в тени, куда не достигал свет настольной лампы.
Юн Карлсен уже сидел за столиком и ждал, когда она вошла в ресторан. Выглядел он меньше, чем ей запомнилось, наверно, оттого, что был не в форме, а в мешковатом костюме, купленном, скорее всего, во «Фретексе». А может, чувствовал себя неловко в фешенебельном ресторане. Вставая, чтобы поздороваться с нею, он опрокинул вазу с цветами. Сообща они спасли цветы, и оба рассмеялись. Потом поговорили о том о сем. Когда он спросил, есть ли у нее дети, она только покачала головой.
Есть ли дети у нее? Нет. Так, но, может, у него есть… Нет-нет.
Мало-помалу разговор зашел о недвижимости Армии спасения, но она заметила, что аргументирует без обычного азарта. Он вежливо улыбался, потягивая вино. Она увеличила предложение на десять процентов. Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь, и сделал ей комплимент по поводу ожерелья, которое выгодно оттеняло ее кожу.
«Подарок мамы», — непринужденно солгала она. И подумала, что вообще-то он смотрит на ее глаза.
Предложение о личном вознаграждении в размере двух миллионов она сделала между горячим и десертом. Посмотреть ему в глаза ей не удалось, потому что он молча глядел в бокал с вином, только внезапно побелел как мел.
В конце концов он тихо спросил: «Это ваша собственная идея?»
«Моя и моего свекра». Она заметила, что дыхание у нее участилось.
«Алберта Гильструпа?»
«Да. Кроме нас двоих и моего мужа, больше никто об этом не узнает. Для нас чревато не меньшим ущербом, чем… чем для вас, если информация просочится».
«Я что-то сказал или сделал?»
«Простите?»
«Что дало вам и вашему свекру повод думать, будто я соглашусь на сребреники?»
Он поднял взгляд, и Рагнхильд почувствовала, что краснеет. Впервые за много лет.
«Откажемся от десерта?» Он взял салфетку с колен, положил на стол рядом с тарелками.
«У вас есть время подумать, прежде чем дать ответ, Юн, — пробормотала она. — Подумать о себе. Ведь это шанс осуществить мечты».
Слова фальшью резанули даже ее собственное ухо. Юн сделал официанту знак принести счет.
«И какие же это мечты? Мечты стать коррупционером, мерзким отступником? Разъезжать в шикарном автомобиле, меж тем как все человеческое в тебе лежит в руинах. — Его голос дрожал от гнева. — Такие у вас мечты, Рагнхильд Гильструп?»
Она не сумела ответить.
«Я слепец, — сказал он. — Знаете, когда я вас увидел, я думал, что… что вижу совсем другого человека».
«Вы увидели меня», — прошептала она, чувствуя, что ее охватывает дрожь, та же, что в лифте.
«Что?»
Она продолжала, уже громче: «Вы увидели меня. А сейчас я вас оскорбила. Мне очень жаль».
Повисло молчание, и ей казалось, будто она погружается в воду, где чередуются холодные и горячие слои.
«Давайте забудем все это, — сказала она, когда подошедший официант выхватил карточку у нее из рук. — Это не важно. Для нас с вами. Пойдемте в парк, погуляем».
«Я…»
«Пожалуйста!»
Он с удивлением смотрел на нее.
В самом деле?
Как этот взгляд — он же видел всё — мог удивиться?
Рагнхильд Гильструп глядела в окно холменколленской виллы на темный прямоугольник далеко внизу. Фрогнерпарк. Там началось это безумие.
Минула полночь, автобус запаркован в гараже, и Мартина чувствовала приятную усталость, но и удовлетворение. Она стояла на тротуаре возле Приюта, на узкой темной Хеймдалсгата, ждала Рикарда, который пошел за машиной, как вдруг за спиной хрустнул снег.
— Привет.
Она обернулась, сердце замерло — в свете единственного уличного фонаря виднелся силуэт крупной фигуры.
— Не узнаёте?
Сердце стукнуло раз. Другой. Третий, четвертый. Она узнала голос.
— Что вы здесь делаете? — спросила она, надеясь, что по голосу не слышно, как она испугалась.