Спаситель
Шрифт:
– Исполню, дядя. Абие людей кликну и в ночь поедем.
Спустя полчаса голый Карамацкий лежал в огромном корыте, наполненном горячей водой. Раб у печки плескал из ведер на стенки, шипели угли, клубился пар. У дверей в углу, где попрохладнее, стоял женоподобный юноша в косоворотке и замысловато гудел в рожок. Под эти однообразные звуки танцевали перед ним две обнаженные крепостные девки с ладными фигурами. А третья, обняв Карамацкого сзади, массировала его влажное волосатое пузо, временами поливая на него из ковшика с ручкой-петушком щелочную воду.
Полковник, часто подносил к губам внушительную золотую
Вдруг он, подавшись вперед, швырнул в девок чаркой. Те с визгом разбежались и чарка угодила в лоб юноше.
– Вон! – заорал Карамацкий, вскакивая из корыта и обливая все вокруг водой. – Все вон!
Обнаженные девки, юноша и раб толкаясь побежали к выходу.
Карамацкий выбрался из корыта и чуть не поскользнулся в щелочной луже на полу.
– Гришка! – заревел он.
К предбанник тотчас ворвался перепуганный слуга, и встал как вкопанный, стараясь не глядеть на голого начальника.
– Гришка, всем стольникам и есаулам передай мой наказ: назавтра в восемь утра весь полк к осмотру. Быть буде всем! Уразумел?
– Исполню, Осип Тимофеевич!
***
В просторной избе сидели за столом Завадский, Данила, Бесноватый, Савка и Филин – ели яичницу с грибами, хлеб, запивали брагой. Савка травил байки – веселил себя и остальных. За окном носилась снежная круговерть, так что дальше околицы не видать ничего.
В дверь постучали, караульный впустил Акима с молодым конюхом Васькой.
– Брат Филипп, – слегка виновато заговорил Аким, отряхивая снег и ледяную крошку с бороды, – стрельцы-казачишки токмо ватагами бродят, озираются яко собаки бешны, и с гузна не подойти, беда! Шалят единаче – зело люты, холопов, простых мужиков задирают, грабят, те узрев их – врассыпную. Не токмо сманить, чаю и не заговоришь сице.
– Я тебе сказывал на кабацких дворах пасти надобе! – строго сказал Данила.
– Токмо по ним и хаживали, батюшка. Васька ниже вон в зернь сноровился, полна грошей зепь.
– Аким прав, возможно мы кое-что не учли. – Сказал Завадский. – И возможно, это нам даже на руку.
– А что же, брат, приступом брать? – спросил Данила.
– Нет, шум нам ни к чему. Нам нужен человек, которому они доверяют, который не будет для них чужаком, и который точно знает к какому стольнику приписан каждый казак и стрелец.
– Да паки овый, кому не осторожно доверять?
– То есть тот кто имеет на них обиду.
– Да иде же такого взять-то?
Филипп сощурился, глядя в печь и потирая подбородок.
– Помнишь того холопа у монастыря?
– Того, еже дерзил, аршин проглотив?
– Да. Найдите его.
***
На берегу Ушайки с крепостными мужиками Ардоньева Истома тесал бревна под речной ряж. Работа тяжелая. Истома вспотел и чтобы не околеть вечером – бросил худой армяк на собранные для груза каменья. Мужики только поднялись на увал – дворовый холоп привез постные щи на протухшей квашеной капусте. Истома не спешил – взгляд его привлекла крупная широкоплечая фигура на другом берегу. Приглядевшись, он узнал разбойника, который рассек ему губу возле монастыря, после встречи с Филофеем. Разбойник кивнул ему и скрылся в прибрежном подлеске.
Истома шмыгнул носом, затем оглянулся на увал и увидев, что
– Ты все еще хочешь получить ответ на свой вопрос? – спросил у него Завадский.
Истома подошел вплотную к Филиппу, заглянул ему в глаза, будто хотел убедиться в чем-то.
– Хочу!
– Сначала ты должен кое-что сделать.
Истома по обыкновению просканировал всех своим проницательным взглядом, и снова уставился в глаза Завадскому.
– Еже я должен делать?
Филипп улыбнулся.
***
На дворе откупного кабака у разъезда было шумно и зловонно. У сломанных ворот во мраке дрались наощупь двое, да лежал в сугробе третий, выдавая вперемешку с хриплым кашлем нечленораздельные звуки. В кабацкой избе в полутьме и смраде сидел за столами и бочками нетрезвый люд. Под ногами – лужи, блевотина, обглоданные кости. В углу под лучиной саженолицые колотили в зернь, из темных углов выли, ругались, визжали, стучали сапогами, требуя обменять их на вино, а кто уже без сапог – просил хлебного в долг.
В одном из таких углов сидел казак Матвей по прозвищу Терпуга. Шедшие с ним товарищи решили податься к продажным девкам, а Матвею хотелось напиться. Денег при себе – всего полкопейка. Только что он пнул ногой какого-то пьяного ярыжку, подбредшего к нему в надежде угоститься на халяву. Несмотря на большую кружку перед собой на бочонке, хмель Терпугу не брал – вино было откровенной дрянью, дерьмовым пойлом – другого и не сыщешь в откупных кабаках Карамацкого. Хорошей хлебной водки можно было раздобыть только в воеводском кабаке, да там кружка вина стоила копейку, а у него и того не было. Последнюю полкопейку отдал Терпуга за бормотуху, от которой разило прокисшим уксусом и свиным потом и как человек не получивший за свои деньги чего хотел, Терпуга был зол. А злоба его имела эффект накопительный – рядовые казаки, стрельцы и десятники давно не получали жалованья. Есаулы и полуполковники на робкие иносказательные претензии давали туманные ответы про задержку столичной ружи, тех же кто подобные претензии слишком обострял или того хуже – намекал, что сами-де начальники от стольников до Карамацкого далеко не бедствуют нарывались на телесные наказания. Многие казаки и стрельцы увлекались разбоями – грабили посадских, холопов, слободских, иногда доставалось селькупам, особенной удачей было подрезать заезжего купца, направлявшегося в Нерчинск на ярмарку, но в последнее время люд совсем обнищал, стали убегать, грабить уже было некого. Казачки и стрельцы стали даже нападать друг на друга. Но если на первое начальники закрывали глаза, то второе каралось строго.
Завтра Терпугу ждал суточный караул в остроге, а сегодня хотелось ему напиться. Живот крутило с голодухи – от казенной каши съеденной в обед, остались одни воспоминания, водка помогла бы забыться, да и того не получил за свою полкопейку.
А не пойти ли за двор, дать кистенем в лоб или ножичком под ребро первому попавшемуся? Авось хочь копейка-другая сыщется? В кабаке – он знал, ни у кого не было таких денег.
Терпуга вылил в себя остатки пойла, поморщился, швырнул кружку в лицо очередному подбирающемуся к нему пьянчуге и вышел вон, гася противную отрыжку.