Спич

Климонтович Николай Юрьевич

— Ой, какой ты важный, подбросишь меня в город?

— Это невозможно, извини, — сказал Равиль и, поколебавшись, отдал ей несколько цветков.

И сел на переднее сидение роллс-ройса, того самого, который совсем недавно встречал Евгения Евгеньевича на этом же аэродроме с тем же шофером, — в машине он всегда ездил рядом с водителем, охранник сзади.

Но охранника сейчас не было. Это был вопиющий непорядок, по-видимому, здешние сотрудники отбились от рук, ни на кого нельзя положиться… Однако Дарья Сухорук в девичестве, а нынче гражданка Канады Дана Кацман, непорядка не заметила. Напротив, она с гордостью уверилась,

что ее друг юности стал самым настоящим русским бандитом, каких показывает Голливуд в своих фильмах про Russian mafia, и ей будет, что рассказать дома…

Машина Равиля взорвалась, не доехав до отеля меньше километра, на голом месте. Куски железа взмыли вверх и, падая на промерзшую землю, громко шипели. В перепутанных фрагментах тел потом никто не стал разбираться, и их поспешно захоронили вместе. Но предсмертная воля миллиардера была соблюдена: он обрел-таки после смерти успокоение в своем кэшэнэ.

33

Человек, которого Евгений Евгеньевич встретил в ресторане отеля, был мне хорошо знаком — когда-то жили в одном дворе на улице Грицевец, теперь опять Большом Знаменском переулке. Ходили в одну школу имени Фрунзе, в этом особняке нынче Гнесинское училище, после уроков гоняли в футбол на площади перед зданием Генерального штаба. Увы, только по выходным, по будням там было не протолкнуться от черных Волг — черные Чайки на площади не задерживались, а въезжали в ворота во внутренний двор.

Звали моего знакомца — я уж упоминал о нем в самом начале рассказа — Сергей, точнее Сергей Виленович, таким имечком в тридцатые его отца наградили бабушка с дедушкой, правоверные коммунисты-евреи, и его следовало бы именовать Сергей Владимирильичленович. Собственно, Членовичем его и дразнили, отсюда и дворовая кличка — Членок. Впрочем, уже после третьего класса наша семья переехала сюда, на Верхнюю Масловку, где я и пишу эту одиссею, в Дом с шарами, так он называется в народе.

Евгений Евгеньевич и Сергей Виленович увидели друг друга и раскланялись можно сказать сердечно — других людей их расы во всей округе было не сыскать, ну, не считая швейцара. Членок, седой и кудрявый, восседал за столом, соседним с тем, который накрывали для Евгения Евгеньевича. И широким жестом пригласил Евгения Евгеньевича присесть к нему. Тот присел.

— Сергей, — представился хозяин стола.

— Евгений Евгеньевич. А вас как по отчеству?

— А, к чему эти формальности, эти наши отчества — один атавизм, язычество. По отчеству друг к другу обращаются только номенклатурные бонзы.

— При этом на ты, — поддакнул Евгений Евгеньевич, ему ли было не знать. К тому ж, он за последние дни так измолчался, так истомился одиночеством, что готов был согласиться с чем угодно. — Эта манера им досталась в наследство от предыдущих хозяев-большевиков.

— Как и многое другое, — добавил Членок. — Согласны, Евгений?

Это была фамильярность актерского, шире — театрального толка, но на актера Сергей не был похож: немолодое лицо обрамлено было бородой, тоже седой, и седыми, желтыми от никотина, усами; на голове между седыми кудрями блестела большая лысина, но на затылке волосы были забраны в то, что в

Англии называют pony-tail. Вид был изношенный, лет на десять старше, решил Евгений Евгеньевич, но ошибся, Членок — мой ровесник и был старше театроведа лишь на шесть лет. Но постоянное курение и прочие излишества сделали свое дело — Членок выглядел много старше своих лет.

— Сейчас позовем какого-нибудь из этих маугли, пусть ваш прибор переставит.

И снова Евгения Евгеньевича резануло: если б этот господин отмочил такое в приличной стране и в порядочном обществе, его выставили бы за дверь.

Пока официанты переставляли прибор Евгения Евгеньевича, пока накрывали и приносили закуску, тот смог узнать, что его новый знакомец — фотограф. Впрочем, его специальность можно было определить по серому толстому жилету со многими карманами, какие носят люди этой профессии, но Евгений Евгеньевич сделался невнимателен, будучи поглощен своим несчастьем. И что прибыл фотограф сегодня утром с целью запечатлеть интерьеры Halva Palace — для будущего рекламного буклета. И что убудет ночью — одного дня ему за глаза достаточно.

— А вы по какой надобности в этой усыпальнице? В этой гробнице, в этом могильнике, в этом массагете, как называли это то ли печенеги, то ли половцы. А может, сарматы, не помню. Короче говоря, в этом кэшэнэ, говоря по-здешнему, по степному?

Евгений Евгеньевич вздрогнул — именно это слово и было написано на последней странице плана.

— До Рождества придется остаться, пишу речь, — сказал Евгений Евгеньевич как мог натуральнее.

— А, вы тоже журналист. Приветствую коллегу.

Что ж, Евгений Евгеньевич давно научил себя разговаривать с глупцами, внешне внимательно, но думая о своем, нашелся коллега. — Усыпальница, вы сказали? Но отчего ж усыпальница? И чья гробница? Вы, однако, говорите, как специалист…

— Станешь специалистом, когда с антропологами столько по степи проболтаешься. Кости снимал для них, черепки, железяки всякий, наконечники. Одних скифских курганов перелопатили, не дай Бог. А гробница известно чья — хозяйская. Вы что ж, не знали?

— А номера, обслуга, этот ресторан, наконец, — сказал Евгений Евгеньевич хрипло, не своим голосом, — зачем все это?

— Ну, для гостей, которые прибудут на церемонию. Похороны и поминки важных людей у мусульман очень пышно обставляются. А уж если хан преставится…

— А хозяин — он что, разве хан?

— Так его в округе называют…

И Евгению Евгеньевичу вдруг стало ясно, будто шторы раздвинули, что этот полубезумный татарин непременно хочет увлечь его за собой. Намеревается увлечь и погубить, линейно. И сколько ж ждать этой церемонии, он ведь на вид крепкий мужчина. Что, он хочет, чтобы и тело Евгения Евгеньевича осталось в этом мавзолее?

— Вы, кажется, побледнели.

— Нет-нет, ничего…

— Да что расстраиваться, все там будем. Что ж, в нашем-то возрасте… Когда пали дубы и завяли помидоры, как сказано в блоге у Ивана Тургенева. — И фотограф сам жизнерадостно рассмеялся собственной шутке — наверняка, дежурной.

Пошляк: ишь, в нашем с вами возрасте…

— Да, канитель, что делать, — отвечал Евгений Евгеньевич невпопад.

— Я задержусь. Поснимаю степь, впрочем, солнца нет, ветер… Вы тоже его поджидаете?