Спич

Климонтович Николай Юрьевич

Но мало того, что Евгений Евгеньевич очень предположительно знал, где он находится, на карте бы не нашел, — он не знал и того, зачем он находится здесь. Какое такое поручение он должен выполнить? И почему он должен здесь осваиваться? Прошло уже два дня его пребывания в Halva Palace, но ясности не прибавилось, заказчик не торопился с ним связаться и никак не давал о себе знать. И нашему отважному путешественнику оставалось лишь теряться в догадках, строить смутные предположения и стараться выныривать из волн то и дело подступающего страха неизвестности. Не захлебнувшись и не впадая в отчаяние. Он даже целых два

дня не брился, а ведь всегда стеснялся грубости растительности на лице — ему казалось, что в отличии, скажем, от Италии, в России молодые люди отпускают усы и бороды от комплекса неполноценности.

Евгений Евгеньевич много пил и много спал. Еду ему поначалу приносили в номер. В огромном холодильнике, который заменял и мини-бар, было много выпивки и стояла — ее Евгений Евгеньевич заприметил не сразу — фарфоровая фаянсовая расписанная драконами коробочка с крышкой. Однажды заметив ее, Евгений Евгеньевич заглянул под крышку, в коробочке обнаружилась какая-то очень мелко порезанная зеленовато-серая травка — анаша, не иначе. Понюхал — точно, она, уж не провокация ли, подумал пуганый Евгений Евгеньевич. И при очередном визите смазливого официанта с фруктами и сластями, приказал марихуану убрать. Тот удивился, но, все так же улыбаясь вместе загадочно и робко, поставил коробочку на тележку.

— Как тебя зовут? — спросил Евгений Евгеньевич скорее от скуки, чем имея какие-то виды.

— Алим, — сказал официант, продолжая улыбаться. У него были прекрасные зубы и распутно-застенчивый взгляд черных масляных глаз. И сложен неплохо.

— Алим, что ж, — пробормотал Евгений Евгеньевич. И добавил: — Алим линейно.

И подумал похоже на налим.

Тот вдруг спросил:

— А вас?

И Евгений Евгеньевич уловил — он этому дикарю интересен. Нет-нет, не то, откуда здесь, поморщился Евгений Евгеньевич, но ответил:

— Евгений Евгеньевич.

И махнул рукой. Официант вышел, укатив свою тележку.

Был еще один момент, который Евгений Евгеньевич счел забавным и случайным. Как-то далеко за полночь неожиданно зазвонил телефон, который до того все время молчал. И грубый мужской голос с каким-то варварским акцентом спросил:

— Не скучаете?

— Скучаю, — согласился Евгений Евгеньевич, не успев понять, что к чему. Это не был голос Равиля.

— Тогда девочки поднимутся.

— Нет, не надо, — быстро сказал Евгений Евгеньевич, сообразив, — не надо девочкам подниматься. Я уже сплю. — Гадость какая.

— Не беспокойтесь, за все заплачено.

— Это вы не беспокойтесь, — грубо сказал Евгений Евгеньевич и бросил трубку. Зануда, верхогляд.

Что бы это могло значить. Быть может, ему демонстрируют, что не знают и не интересуются его настоящими наклонностями. Положение было самое идиотское. Евгений Евгеньевич лежал под пуховой периной в тысячах километрах от Москвы, где бросил все дела, и не имел ни малейшего понятия, зачем, собственно, его сюда завезли. Заснуть снова нечего было и думать, проклятый сутенер, но откуда здесь могут быть девочки, уж не специально ли прислали?

Евгений Евгеньевич встал и закутался в толстый красный с зелеными клетками архалук, что всегда возил с собою. Сшил этот халат Евгений Евгеньевич на заказ: точно такой, с пушкинского плеча, некогда подарила Наталья Николаевна Нащокину, и сохранился портрет Павла Воиновича в этом кабинетном халате кисти шведа Мазера. Евгению Евгеньевичу казалось, что в этом архалуке он может произвести на мальчишек впечатление важности и монументальности, должны быть польщены, что такой

человек на такого сопляка обратил внимание — жалкие ухищрения стареющего совратителя. Он зажег весь свет, подошел к большому зеркалу, распахнул полы халата, ноги были еще хороши. Почти как в греческом зале, ухмыльнулся про себя. Что ж, втайне, собираясь в любое путешествие, Евгений Евгеньевич до сих пор предвкушал возможное приключение. Нет, не платное, только не платное. Да здесь, наверняка, и не было подходящего контингента.

Единственный французский роман, взятый в дорогу, был прочитан. В компьютере были кое-какие тексты, но все давние, в спешке Евгений Евгеньевич не успел закачать новое. Впрочем, он терпеть на мог читать с экрана, как Александр Первый, подшучивал над собой Евгений Евгеньевич: государь не терпел печатных изданий, и французские романы для него переписывали от руки. Телевизор, который Евгений Евгеньевич и дома-то включал очень редко, воюя с Паоло, обожавшим викторины для домохозяек, здесь показывал одну единственную программу: то ли по-арабски, то ли по-турецки на экране все время заунывно пели. Надо попросить, чтобы настроили.

От безделья и бессонницы Евгений Евгеньевич взял в руки Коран и решил на нем погадать, будто не знал — это грех, нельзя всуе использовать священные тексты. Евгений Евгеньевич вспомнил номер Шатрового зала Эрмитажа, в котором впервые увидел Ипполита: 44. Сорок четвертая сура называлась Дым. Надо было выбрать стих. Сколько сейчас Ипполиту? В июне отпраздновали сорокалетие: Боже, уже и ему сорок. Сороковой стих гласил: Поистине день разделения — срок их всех. Что бы эта галиматья могла значить? Боже, какой чушью я занимаюсь, так и спятить недолго, пробормотал себе под нос Евгений Евгеньевич.

26

Утром завтрак привез не вчерашний малый, а немолодой татарин.

— Ага, сменились, — сказал Евгений Евгеньевич добродушно и весело, изображая жизнерадостность и скрывая досаду. — А где же этот, вчерашний, как его, Алим, кажется?

— Его перевели в зал, — сказал татарин бесстрастно. — А это просили передать вам.

И официант положил на журнальный столик небольшой кейс.

Когда он вышел, Евгений Евгеньевич пощупал мягкую глянцевитую крышку, поддел одним пальцем, пробуя — открыт ли, и крышка легко подалась. Наверху лежал листок с надписью женским почерком сто. Прописью, с маленькой буквы, в круглых скобках, бухгалтер, наверное. Под запиской — доллары. Много- много уложенных рядами аккуратных пачек. Столько денег живьем, как нынче принято выражаться, Евгений Евгеньевич никогда не видел: бухгалтер Маклачука одолженную сумму перевел Евгению Евгеньевичу на счет. И за машину он платил карточкой…

Не без дрожи рук Евгений Евгеньевич взял одну пачку, взвесил на руке, потом зачем-то понюхал — сладко пахло свежей краской, наверное, только что для меня напечатали, хмыкнул про себя. Скорее всего, сто тысяч, каждая купюрами по сто. Пересчитать все это богатство было невозможно. Деньги были уложены по десять рядов, в каждом, следовательно, десять тысяч, Боже мой, не может быть. И, торопясь, будто за ним собаки гнались, спрятал кейс в сейф, набрав шифр — первые пять цифр своего московского телефона. Потом присел к столу в кабинете, написал расписку, поставил число. Да, но кому эту расписку отдать? Убрал в портмоне.