Спираль
Шрифт:
— Да, я понимаю, — согласился Роглес, отвечая на его реплику относительно удачи, — но ведь ты уже дважды ошибался до этого… — Он угрожающе умолк, а затем добавил, так и не дождавшись оправданий со стороны Полынина: — Хочешь, я напомню тебе лимит моей расточительности? — Теперь в тоне Роглеса уже звучали и раздражение и угроза.
— Зачем же… я прекрасно помню условия соглашения, — ответил Антон, голым входя в ванную комнату. — Два промаха — и пилот уволен. Вам не показался интересным обнаруженный мной корабль? — спросил он, включая воду — пока что только те струйки, которые омывали тело по грудь, чтобы не намочить трубку
— Обнаруженный тобой корабль — ржавый кусок дерьма, — грубо оборвал его блаженство голос Джонатана. — Он не стоит ничего, кроме просранных тобой ста тысяч, которые угроблены на бесполезный полет. Ты даже не попал в Рукав Пустоты, а мне нужны артефакты, настоящие артефакты, понимаешь, а не раздолбанные корабли, спрятанные в каких-то там пещерах… Обратись в фирму, занимающуюся сбором вторичного сырья, — раздраженно посоветовал он. — Тоже мне, историк-кладоискатель…
Антону страшно хотелось включить весь объем душевой кабины, чтобы голос Роглеса захлебнулся вместе с электроникой коммуникатора, его порождающей.
— Гильзы вас не интересуют? — сдержав подкатившую к горлу ярость, осведомился он, прекрасно зная, что этим предложением окончательно выведет Джонатана из себя, но, по большому счету, Полынину было в этот момент все равно — смертельная усталость стирала грани субординации и инстинкта самосохранения.
— Ты издеваешься? Какие гильзы? — прорычал голос в трубке.
— Старинные. С клеймом какого-то из земных оружейных заводов.
— Слушай, Полынин, ты мне дерзишь или как?
Антон предпочел промолчать.
— В общем, так… — подытожил наступившую гробовую тишину Роглес. — Очередной раз стартуешь послезавтра. Я дам тебе еще один шанс. Либо ты найдешь действительно что-то ценное, что перекроет издержки сегодняшнего полета, либо мои ребята сдерут с тебя неустойку по полной программе. Ты понял меня?
— Понял. — Антон не стал прощаться, свернул панель коммуникатора, приоткрыл дверку душевой кабины и вышвырнул прибор связи вон.
Наконец-то он мог нормально включить воду…
Спустя полчаса, выйдя из душа, он почувствовал себя немного лучше. Вторая мечта — немедленно завалиться спать, временно отступала на второй план. Роглес сказал — послезавтра, а это значит, что вместо обычных трех недель у него будут только сутки на подготовку очередного прыжка.
Сначала Антон хотел засесть за работу немедленно — в конце концов, он действительно промахнулся, ровно на сто тысяч кредитов (в такую округленную сумму по давней взаимной договоренности оценивалась заправка АРК активным веществом для прыжков и амортизация бортовых агрегатов в период полета), — но, сев за рабочий терминал компьютера, Полынин взглянул на свое отражение, маячившее в глубинах погашенного монитора, и понял — сегодня толку от работы не будет, лучше по-честному напиться, чем приниматься за прокладку такой ответственной вещи как гиперсферный курс…
Пока он размышлял таким мрачным образом, его пальцы машинально барабанили по рваной обложке первого тома «Истории Галактики», который лежал на рабочем столе.
Эту книгу, найденную на планете Хабор, Антон Полынин хранил вот уже десять лет…
На то
Когда-то эта книга, заткнутая за пояс, спасла Антону жизнь.
Он не знал, почему, растеряв по космическим госпиталям все свои вещи, он бессознательно сохранил потрепанный том «Истории Галактики», но теперь только эта книга да сидящий внутри страниц рваный осколок металла остались единственной материальной памятью тех дней.
Обычно бойцы, вырвавшиеся из пучин ада, хранят что-то на память, чаще — свои собственные посмертные медальоны, как знак несомненной победы над безносой старухой, но у Полынина не осталось даже его — свой личный номер на прочной, нервущейся цепочке он сунул в руки Паше Сытникову, по кличке Морок, когда того грузили в эвакуационный модуль.
С тех событий на Хаборе прошло без малого десять лет, в пространстве освоенного космоса произошли значительные перемены: старая Конфедерация Солнц, которой служил Антон Полынин, распалась, и после десятилетия хаоса на ее месте возник новый космический союз, в состав которого, помимо планет бывшей Конфедерации, вошли еще и две чуждые людям древние расы — инсекты и логриане.
Антон не любил вспоминать прошлое, но когда после очередного возвращения из поиска наваливалась усталость, например, как сегодня, он, не в силах уснуть и не в настроении что-либо делать, брал в руки пробитый осколком том «Истории Галактики» и листал его страницы, постепенно заливая свою усталость хорошим, выдержанным вином, доводя тупую отрешенность, вызванную постэффектами действия стимуляторов, до простого человеческого желания лечь и расслабленно уснуть…
Открыв первую страницу, он водрузил ноги на подковообразный стол и сделал первый глоток вина… Роглес на несколько ближайших часов мог отправляться к Дьяволам Элио со всеми сопутствующими проблемами…
…Общеизвестно, что история движется по спирали, где каждый виток событий в чем-то повторяет элементы прошлого, с той лишь разницей, что все происходит на ином уровне научно-технического прогресса и общественных взаимоотношений.
Иногда спираль скручивается, сжимаясь, и тогда напряжение ее витков возрастает в тысячи, миллионы раз; события спрессовываются в коротких отрезках времени, наступают периоды потрясений и войн, за которыми неизбежно следует взрывообразное освобождение накопленной энергии. Спираль раскручивается, ее витки становятся плавными, протяженными — иногда это стабильные десятилетия мирной созидающей жизни, иногда — стагнация, регресс, откат в прошлое из-за разрушений и войн.
Историю развития человечества достаточно легко отследить до тех пор, пока цивилизация оставалась в границах Солнечной системы. В течение первых четырех столетий Космической Эры, пока упомянутая спираль базировалась на Земле, охватывая, помимо колыбели человечества, околопланетное пространство и колонизированный Марс, витки событий все более сжимались, обретая угрожающее напряжение: численность населения катастрофически росла, буквально пожирая ресурсы, вытесняя из жизненного пространства все, хоть сколько-нибудь отличающееся от человека и обслуживающих его машин.