Спонсоры
Шрифт:
Я еще не перевела Алену всего, а он уже смотрит на меня страдальчески, и я сразу вспоминаю рассказ Владана о речи некоего французского философа на заседании Центра очистки культуры от загрязнений, речи, посвященной упадку терпимости. И граффити рядом с вывеской вспоминаю: «Смерть педрилам, жидам и усташам»[49] — отличное доказательство того, что изменить сербский менталитет в этом отношении пока еще не удалось.
За десертом все расслабляются, по чьему-то щелчку являются цыгане и заводят песню, и все подпевают с серьезным и вдохновенным видом, отдавшись во власть проникающих в самую душу ностальгических любовных романсов с малость дебильными, конечно, словами, но тем не менее достающими тебя до кишок. У совершенно потрясенного гиганта Мирослава наворачиваются слезы, можно подумать,
— Калашников, Калашников, — орет торговец оружием.
На полсекунды повисает тишина, но вот уже музыканты, сверкая медью, окружают наш столик и носятся вокруг него хороводом, быстрее, быстрее, быстрее; они кружатся, извлекая из своих инструментов мелодию песни Горана Бреговича, и все бьют в ладоши: Калашников! Калашников! В такт, забыв обо всем: Калашников! Калашников! Инженер-электронщик в экстазе взлетает на стол и принимается, вращая бедрами, расстегивать одну за другой пуговицы своей сорочки. У него хищная улыбка, ноги широко расставлены для равновесия, но вот чувственности в нем не хватает, как будто он кукла, а не человек. И вдруг он срывает с себя рубашку и начинает вращать ее над головой с бешеной скоростью — не хуже винта вертолета. Его чисто выбритая грудь сверкает, словно он намазал ее маслом, чтобы подчеркнуть грудные мышцы, отлично сложен парень, думаю я, а он швыряет сорочку куда-то прямо перед собой и спускает брюки, и становится видна обвившая щиколотку змея, которая поднимается вверх по ноге до самой промежности, а он, обеими руками поддерживая зад, резко подает его вправо, теперь влево, и опять вправо, и засовывает руку в трусы, и вынимает руку обратно, и… и это стриптиз по всем правилам искусства, до самого конца.
А потом мы все начинаем собираться — пора бы идти спать.
Но в обстановке общей эйфории бизнесмен вдруг заявляет о желании внести свою долю в производство «Хеди Ламарр», ему тоже хочется поучаствовать, и к вкладу Мирослава добавляется, похоже, еще несколько десятков тысяч долларов, и торговец оружием с размаху шлепает по спине Алена и кричит: «Ну, Francuzi, ты же слепишь нам классное кино, а? а?» — и Ален выглядит каким-то подавленным… как он потом мне скажет, именно в этот момент он ясно увидел, через какую череду неприятностей нам придется пройти. Совершенно ясно увидел.
— От этой «Хеди Ламарр» так и несет отмыванием денег!
Что тут добавишь… ну, в любом случае, дело зашло чересчур далеко, чтобы задумываться, — никакого смысла, да я уже и согласилась дать интервью звезде-ведущей телевидения КГБ, потому что нет в Сербии ничего важнее массмедиа и связей в этой среде.
10
На следующий день мы все в лоскутах. У Алена ночь получилась совсем ужасная: в четыре утра его разбудил выстрел, сигарет не было, он пошел искать ночной ларек — есть у нас такой рядом с гостиницей «Славия» — и по дороге обнаружил в канаве труп юноши. Пуля попала молодому человеку в голову, мертвое тело плавало в луже крови, а продавец в ларьке сказал, что это спонсоры сводят счеты между собой, обычное для нашего района дело. После всего этого Ален, естественно, уже не заснул, он просидел до утра в полной депрессии, думая о том, во что это мы вляпались и как теперь выкручиваться, и к утру от пачки уже ничего не осталось. И вот теперь, всласть накурившись и наразмышлявшись, он — уже совершенно на пределе — орет:
— Я не желаю подыхать в этой говеной стране! Понимаешь?
Киваю. Понимаю, конечно, голова и у меня после вчерашних излишеств раскалывается, во рту помойка, да, ты прав, это просто ужас — труп в канаве, но перестань кричать, ради бога, перестань, я глохну, и вообще ни к чему психовать, если тебе кажется, будто это что-то изменит… Не договорив, машу рукой, сербский жест покорности судьбе: что, дескать, тут поделаешь — Переходный Период!.. Иду за долипраном и в коридоре, по дороге в ванную, встречаю Владана, глаза у него вытаращены: этот
Глотаю одну за другой две таблетки долипрана и сажусь на толчок — надо собраться с мыслями. Весь этот цирк начинает действовать мне на нервы. Что и говорить, пост-коммунистическая эпоха не лучшим образом отражается на человеческих отношениях: процветает жестокость. Во всяком случае, если взять доступную наблюдению область. Сербский народ вообще достаточно воинственный, тут всегда готовы разгореться этнические войны из-за клочка земли, тут часть сербского населения, склонная к национализму, не соглашается на независимость Косово и изобретает все более идиотские причины для того, чтобы ни в коем случае не уступить Албании три камушка и несколько ветхих монастырей, не уступить, ну хотя бы под предлогом того, что отечество тогда перестанет быть собой, а наша цель — Великая Сербия… Пытаюсь найти смягчающие обстоятельства, увидеть причину такого скудоумия в замкнутости из-за эмбарго, в диктатуре Милошевича и даже в коммунизме, но никакой уверенности в том что это и впрямь смягчающие обстоятельства у меня нет. Да и нельзя же обвинять во всем один только коммунизм!
К своему огромному удивлению, замечаю, что во мне растет и ширится нечто вроде отторжения некоторых сербов. Кроме того, я очень настороженно отношусь к тщательно отработанным речам моих братьев по крови насчет их взглядов на события времен войны и их толкованию Истории. Пусть это от меня совсем и не зависит, наша чета из-за этого оказывается под угрозой, и я прекрасно ощущаю, что мой спутник смотрит на меня с недавних пор как-то странно, отчужденно и даже с подозрением. Словно бы часть меня совершенно ему непонятна или я вхожу, на его взгляд, в орду первобытных людей, от которых наполовину произошла. Ну и если это только не одна из форм острой паранойи, я чувствую между нами напряг, и он развивается, пусть пока и неявно.
Теперь я для него уже не молодая француженка из Сен-Жермен-де-Пре, а сербка из Белграда, хотя я-то сама ощущаю себя все более и более француженкой и все менее и менее сербкой! Короче, ух до чего же это все-таки сложно — жить вместе вот так. И ко всему еще, Ален совсем не знает языка, ничего не понимает, что уже само по себе достаточная помеха, а из-за моих довольно приблизительных переводов, туманных и неясных, он чувствует себя еще более ущемленным. И это сказывается на наших отношениях. М-да, не хватает только начать ссориться, не хватает только, чтобы я, вспылив, поднялась на защиту «мужественного и отважного народа», который мне самой уже жутко действует на нервы.
В любом более или менее прилично выстроенном сценарии неизбежна эволюция главных действующих лиц либо в сторону позитива, либо в сторону негатива. В жизни нередко происходит то же самое. Управлять эволюцией персонажей, а особенно их чувств, трудно. На мгновение опечаливаюсь от этой мысли. Я нисколечко не хочу, чтобы Ален отдалился от меня из-за этого сербского вояжа. Наши отношения всегда были гармоничными — и любовными. Мы не переживали кризисов, а такое для нашего времени не характерно. Ну ладно, мы и впрямь сейчас реже занимаемся любовью, но у нас ведь уже не самое начало страсти, и я вовсе не отлыниваю от постели. С годами это может случаться реже, с годами ушло исступление, зато наслаждение теперь более глубокое. Еще немножко подумав о наслаждении, которое мы дарим друг другу, решаю действовать безотлагательно, не давая ситуации рушиться еще и в этом плане. Спускаю воду и выхожу из туалета.
В коридоре второго этажа надрывается домофон. Рабочий-серб, беженец из Боснии, идет чинить кровлю. С ним реставратор мебели — тоже один из шпионов Владана, засланных в «банду сволочей»: те сбывают антиквариат, скорее всего украденный у бывших владельцев. Вспоминаю в связи с этим, что мы так и не забрали у Центра очистки культуры от загрязнений кое-какую мебель, переходившую в нашей семье из поколения в поколение, в том числе очень красивый комод, который Зорка стибрила под шумок во время большой дележки, выдвинув в качестве аргумента следующий: приятнее быть обворованным не кем-то чужим, а кем-то знакомым.