Спонсоры
Шрифт:
Рядом с телевизором громоздятся какие-то аппараты немалых размеров. В течение нескольких секунд обдумываю, что бы это могло быть, наконец понимаю, что это попросту магнитофоны, вернее, мощи видеомагнитофонов, из которых во все стороны торчат спутанные провода. Сроду не видела в магазинах ничего подобного — наверное, это самые первые видаки изо всех, что изобрели. Интересно, а что можно делать с такой рухлядью и как она работает в подобном состоянии?
Гага берется за провода одной из мумий, тянет их к телевизору и пытается куда-то там вставить. Операция занимает минут пятнадцать, все это время он распутывает проволочки. В конце концов телевизор включается, кассета засовывается в положенное отверстие, но, поскольку и после этого ничего не происходит, Гага принимается стучать кулаком и по телевизору, и по видаку. О чудо! В ту самую минуту, когда я думаю, что
Гага поистине неутомим: крутятся и крутятся на винтажных видеомагнитофонах кассеты, на которых запечатлен сгусток человеческой жизни. Гага воскрешает перед нами кадр за кадром жизнь брата, вот только творчество его пока нам так и незнакомо, все, наверное, еще впереди: от первой Сашиной, снятой в девять лет, короткометражки до последнего незаконченного фильма — ленты, которая так и не вышла на экраны. Любящий брат сосредоточил в архиве все фильмы, все пленки, где запечатлен едва ли не каждый шаг Саши, и, конечно же, составил их подробную опись.
Бедный Гага! Из глаз его текут слезы, стекла очков запотели, время от времени он судорожно вздрагивает от рыданий. Он изо всех сил старается взять себя в руки, но из-за этих стараний лицо сводит гримаса — странный оскал, улыбка безумца. Мы сидим на кушетке, не очень понимая, что делать, и нам сильно не по себе.
Тишина стоит какая-то гробовая. Потом Ален спохватывается и знаком показывает мне: пора, мол, давай сматывать удочки, все это слишком затянулось. И впрямь пора, надо только выбрать подходящий момент, но, честно говоря, пока я такой возможности не вижу. Мы опять молчим. Не приходит в голову ничего вразумительного. В конце концов Стана шлепает ладонями по ляжкам и как будто хочет объявить, что мы уходим, но тут Гагa тусклым, едва слышным голосом заговаривает о Сашином сценарии. В общем, становится ясно: он готов удерживать нас здесь какими угодно способами, лишь бы не остаться одному.
— Пошли! — делает новую попытку Ален, пытаясь потихоньку отползти к двери.
Скоро рассвет, все устали.
Какое там! Теперь Гага вбил себе в голову, что должен найти сценарий: ясное дело, Саше было бы очень приятно увидеть свое произведение на экране, Сашин проект не заслуживает того, чтобы пылиться в коробке… И вот он уже опять в соседней комнате, лихорадочно вываливает на пол груды бумаг, роется в них. Куда же делась эта рукопись, куда же я мог ее засунуть, она должна, должна быть здесь… если только не где-нибудь еще… Нет! Нет! Она точно здесь, спохватившись, упорствует Гага. И проклинает свою память, надо же так его подвести, и чертыхается, после смерти брата он ведь все-все собрал, все сохранил именно здесь, надо только напрячься и вспомнить, куда он мог положить этот сценарий.
От горы картонных коробок исходит едкий запах пыли. Между ступнями Гаги вдруг пробегает мышка, Стана в панике, масштаб которой явно не соответствует размерам грызуна, вскакивает на стол и верещит, ей вторит канарейка, а пес, вообразивший себя кошкой, гонится за несчастной серой животинкой и отчаянно лает, с грохотом волоча за собой зад на колесиках и опрокидывая все, что попадется на пути. Когда Гага с победным воплем принимается размахивать в глубине своей пещеры папкой с завязочками, у меня появляется ощущение (у Алена, как потом выяснилось, тоже), что мы в сумасшедшем доме.
На Бирчанинова мы возвращаемся совершенно измочаленные,
16
Когда мы прибываем на студию и начинаем разговаривать, видно, что Большому Боссу не хочется посвящать нас в подробности, он вообще уклоняется от рассказа о деловой поездке с Мирославом; чем они там, в Будапеште или еще где, занимались — понять невозможно. Понятно только, что после Будапешта их путешествие продолжилось и пути-дороги невесть каким образом завели их на nо man’s land[55] — в треугольник, затерявшийся между горами Боснии, Сербии и Хорватии. И точка — больше нам так и не удастся ничего узнать, ах нет, кроме того, они, вместе с какими-то вооруженными людьми, рискуя жизнью, устроили на джипе-тачанке бешеную гонку по серпантину и чуть было не рухнули в пропасть… В общем, насколько мы просекли, сделка между спонсорами была заключена в том самом месте, в Междугорье,[56] где многократно являлась богомольцам, мир душе ее, Пресвятая Дева. Крупнейшие сделки, связанные с незаконной торговлей оружием, сигаретами, марихуаной и прочими наркотиками, заключаются в самом сердце Европы, в одной из тех находящихся вне закона серых зон, где нет власти никакого государства, на гигантском базаре — в этакой пещере Али-Бабы, куда пускают, как сказал Большой Босс, всех, вплоть до курдских беженцев.
— Да-да, именно то, что вы слышали. Настоящие курды! — отчеканивает Большой Босс. — Это же колоссально: курды!
Сюрпризы следуют один за другим, самый эффектный Большой Босс приберег напоследок: шатаясь в этот раз то тут, то там, он свел дружбу с местным торговцем оружием, который сбывает «Калашниковых», полученных с Ближнего Востока. Этот тип работает на одного принца из Арабских Эмиратов, и тот не только не остался безразличен к проекту «Хеди Ламарр», а совсем наоборот.
Эй, спокойствие, только спокойствие! Пока еще, конечно, ничего конкретного, обронил Большой Босс, жмурясь, как сытый кот, пока ничего конкретного, но и этим нельзя пренебрегать, тем более что принц — страстный поклонник Джоди Фостер. Главное, как справедливо сказал Большой Босс, понять, сколько принц готов отстегнуть.
Следующие дни параллельно составляется бюджет фильма и изучается сценарий безвременно усопшего и оплакиваемого всеми Гагиного брата. Большой Босс от этого сценария просто оторваться не может, читает и перечитывает, на манер рерайтера-редактора-консультанта анализирует структуру рассказа. Мы много говорим о парадигме, поворотах сюжета, психологии персонажей. Рукопись переходит из рук в руки, от Виктора к Неше, на время оставивших свои компьютерные игрища, и про Дарко не забудьте, и даже Ивана с ее ногами от ушей тоже читает. Каждый смотрит на сценарий со своей точки зрения, все трудятся не покладая рук и языков, и — в итоге эти бурлящие творческие силы превратят сценарий в истинный шедевр, говорит явившаяся на подмогу Клеопатра. Ей тоже хочется дать пару советов по части диалогов, слишком эти диалоги, по ее мнению, в сценарии все разъясняют. Короче, мы уже держим в руках «Оскара», когда Гагa, все еще томящийся в Белграде при тридцати девяти градусах в тени, поднимает щекотливый вопрос авторского вознаграждения и редактуры текста.
Не может быть даже и речи о том, чтобы дотронуться до сценария его покойного брата, твердит Гага, ни-ни, тут нельзя изменить ни запятой, для него подобные действия не что иное, как святотатство. В общем, он страшно взволнован, и даже взбешен. Клянусь памятью моего брата, да услышит меня Бог, что нет-нет-нет, никогда я не допущу ни малейших изменений в Сашином тексте! Оскорбленный в лучших чувствах, Гага так благороден и так упрям, что бесполезно его уговаривать и убеждать, «Оскар» выскальзывает из наших рук, все попытки урезонить этого осла и отменить запрет заканчиваются плачевным провалом.
Наконец, после бесконечных часов, проведенных в спорах и жесткой полемике, принимается решение: мы с Аленом работаем с текстом лишь на правах консультантов, а все деньги будут перечислены вдове Саши и его потомству. Ивана тотчас же садится за iMac и старательно набирает договор по полной форме — договор, который, как считает Большой Босс, не имеет никакой силы и нужен только для того, чтобы успокоить этого старого дурака. Впрочем, тот даже и не заметит, какие изменения будут внесены в сценарий его брата.