Спрут

Норрис Фрэнк

–  Я? Нет. У меня своих забот хватает. Ванами разумом помутился. В один прекрасный день он опять исчезнет, и года три о нем не будет ни слуху ни духу. Лучше оставьте его в покое, Саррия. У него винтиков не хватает. Ну, а как этот проходимец на остермановском ранчо?

–  Ах, бедняга… бедняга!
– отозвался Саррия, и на глазах у него показались слезы.- Преставился сегодня утром, можно сказать, на моих руках… Умер в мучениях, но с верой в господа, с верой. Хороший был человек.

–  Лентяй, конокрад, чуть что готовый пырнуть ножом в спину.

–  Ну что вы! Хороший человек, если как следует присмотреться.

Энникстер презрительно фыркнул. Доброта

и снисходительность Саррии к самым отъявленным негодяям давно стали притчей во языцех. Он подкармливал с полдюжины семейств, ютившихся в лачугах по глухим, почти недоступным уголкам скотоводческих ферм и в каньонах. Проходимец, о котором шла речь, был, пожалуй, самым отпетым, самым никчемным бездельником из всего этого сброда. Но Саррия считал, что и он заслуживает искренней и всепрощающей любви. Три раза в неделю священник, невзирая на дальность расстояния, тащился к лачуге старика с корзиной, в которой лежали ветчина, бутылка вина, маслины, каравай хлеба, а то и два цыпленка. Когда же мошенник этот заболел, Саррия стал навещать его чуть ли не ежедневно. И каждый раз, уходя от больного, священник совал его жене или старшей дочери в руку центов пятьдесят. И это был один случай из многих.

Столь же добр и жалостлив он был и к животным. Стая запаршивевших собак жила его щедротами; злые, неблагодарные псы нередко цапали его, но он даже своего неудовольствия ни разу не показал. На холме позади миссии пасся упитанный, неисправимо упрямый осел; он ни за что не желал, чтобы его впрягали в маленькую тележку Саррии, и при каждой попытке начинал отчаянно реветь и кусаться, но священник терпел и его, мирился с капризами осла и придумывал для него всяческие оправдания; то он охромел, то не подкован, то обессилел от старости. Двум великолепным павлинам, высокомерным и неприступным, не допускавшим в отношении себя никаких фамильярностей, он прислуживал с робкой преданностью фрейлины, смирившись с их презрительным отношением и почитая за счастье, если они благоволили поклевать зерно, которое он им сыпал.

У Эстакады Энникстер и священник свернули с дороги на Проселок, который пересекал Бродерсонов ручей вблизи шеренги старых ив и вел полями Кьен-Сабе к хозяйской усадьбе и дальше к миссии. Зде им пришлось уже передвигаться гуськом, и Энникстер, пропустивший священника вперед, тут же заметил плетеную корзину у него на руке и спросил, что в ней. Священник смутился.

–  Да вот, из города прислали.

–  Понятно, но что в ней?

–  Так… ничего… возможно, петушки, пара цыпляток.

–  Какой-нибудь редкой породы?

–  Да, да, вот именно, редкой породы.

Когда они добрались до усадебного дома, было уже около пяти часов, и Энникстер пригласил священника на рюмку хереса. Саррия поставил корзину и чемоданчик на ступеньки веранды, а сам, отряхнув пыль с сутаны, уселся в качалку на веранде, обмахиваясь своей широкополой шляпой. Энникстер принес графинчик с хересом и рюмки, и они выпили друг за друга.

Но не успел священник поставить свою рюмку и, крякнув от удовольствия, вытереть губы, как шелудивый ирландский сеттер, приставший к дому Энникстера, вылез из-под веранды и принялся усердно обнюхивать плетеную корзину. И, конечно, опрокинул ее. Колышек, удерживавший крышку, выскочил, корзина открылась, и из нее оторопело выбрался петух - на голове у него был замшевый колпачок, в каких обычно хранят золотые часы. Вслед за ним появился другой, в таком же колпачке. Петухи, ошалевшие от своих головных уборов, стояли оцепеневшие, растерянные и смущенно квохтали. Хвосты у них были коротко подрезаны; необыкновенно длинные мускулистые

ноги украшали громадные, устрашающие шпоры. Определить их породу труда не представляло. Взглянув на петухов, Энникстер разразился громким хохотом:

–  Петушки… пара цыпляток… редкой породы! Ха! Ха! Вот уж действительно! Бойцовые петухи! Прекрасные бойцовые петухи! Ах вы, старый греховодник! С ослом нянчитесь, как с малым ребенком, приют для шелудивых щенят содержите, а сами петушиными боями развлекаетесь! Ничего себе! Ну, Саррия, лучше шутки и не придумаешь! Вон она где испанская-то кровь сказалась!

Потеряв от огорчения дар речи, священник запихал петухов обратно в корзину и, подхватив чемоданчик, пустился прочь чуть не бегом, стремясь поскорей оказаться вне досягаемости энникстеровских насмешек. Прошло минут десять, а Энникстер все не уходил с веранды. Он стоял, посмеиваясь, глядя, как священник уже совсем вдалеке взбирается на холм, где стояла миссия; он шел, понурив голову, быстрым шагом, так что путана его развевалась на ветру, и казался Энникстеру олицетворением растерянности.

Входя в дом, Энникстер лицом к лицу столкнулся в дверях с Хилмой Три. Она только переступила порог, и пылающий закат, проникнув под стрехи веранды, ярко осветил ее всю - от волны густых блестящих полос, падавших на шею, до узких ступней, золотом вспыхнув на маленьких металлических пряжках ее туфелек. Она пришла накрывать стол к ужину. Смущенный неожиданным столкновением, Энникстер смог лишь пробормотать несколько не к месту: «Извините!», но Хилма спокойно, словно не заметив его, прошла в столовую. Стараясь овладеть собой, Энникстер вертел и руках шляпу, которую - как он, к своему удивлению, обнаружил,- снял с головы. Потом, решив воспользоваться случаем, храбро последовал за ней в столовую.

–  А я смотрю, пес наш вернулся-таки,- сказал он с деланой веселостью.- Тот ирландский сеттер, о котором я спрашивал.

Хилма, вспыхнув, ничего не ответила, а только кивнула. Широким движением она раскинула скатерть на столе и принялась разглаживать, быстро и легко проводя по ней ладонями. Наступило молчание. Наконец Энникстер сказал:

–  Вам письмо.

Он положил письмо перед ней на стол, и Хилма взяла его без промедления.

–  И вот еще что, мисс Хилма,- начал он,- я хочу насчет того… ну нынче утром… Я, возможно, показался вам первостатейным хамом. В общем, если вы считаете, что мне следует извиниться, то, пожалуйста, я готов. Я хочу, чтоб мы остались друзьями. Я жестоко ошибся, не с того конца к вам подошел. Я в женщинах плохо

разбираюсь. И мне хочется, чтоб вы забыли об этом… о том, что произошло нынче утром, и не считали меня мужланом и хамом. Согласны? Разрешите мне быть вашим другом?

Не отвечая, Хилма поставила перед Энникстером обеденный прибор и чашку, и он еще раз повторил свой вопрос. Тогда она быстро и глубоко вздохнула; румянец на ее щеках снова сгустился.

–  По-моему, с вашей стороны это было так нехорошо,- пролепетала она.- Ах, если бы вы только знали, как вы меня обидели! Я целый час пропла

кала.

–  Вот именно,- невпопад сказал Энникстер и смущенно завертел головой.- Я не знал, что вы за девушка… то есть я хочу сказать, что ошибся. Я думал, что

в этом ничего такого нет… думал, что все женщины одинаковы.

–  Надеюсь, теперь вы поняли, что есть разница?
– проговорила Хилма жалобно.- Я хорошо заплатила за ваше понимание. Я так плакала… но вам-то что до этого! Никогда еще никто меня так не обижал. Хоть теперь-то до вас дошло?

–  Дошло!
– воскликнул Энникстер.- Теперь дошлo.