Спящие карты
Шрифт:
А может и не ирландцы, уже не помню. Наши же в такой ситуации ничего не говорят, так как заняты вымакиванием пролитого шинелькой. Сам видел. Теперь я снова калека, вокруг серый мир, осень и где-то там, на конечной остановке шестого троллейбуса однообразное море, видимое с балкона, которое почему-то так люблю во снах.
– Какой сегодня день недели?
– чуть не опрокинув чашку с чаем, хватаюсь руками за голову.
– Понедельник, - удивленно смотрит Ди.
– А что такое?
– А время?
– Десять тридцать одна.
– Склеротик!
– поспешно ковыляю к телефону
– Алло. Михалыч? Это Дима. Знаю-знаю. Виноват, Михалыч. Приболел просто. Да, конечно. С меня причитается. Ну, все, спасибо Михалыч! Пока.
Облегченно вздохнув ложу трубку на место.
– Что-то случилось?
– спрашивает Ди, когда я возвращаюсь в кухню.
– Представь себе, совершенно забыл, что сегодня понедельник и нужно идти на работу. Еле уговорил мастера не отмечать мене прогул. Благо он мужик хороший.
– Дима, а кем ты работаешь?
– У меня не самая престижная профессия… Контролер я. В водочном цеху. Проверяю, чтобы этикетки были ровно приклеены, задиров не было, колпачки…
Мне стыдно за свою профессию. И голос выдает меня. Очень стыдно. Я - мужик сижу на бабьем месте, бутылочки осматриваю. Но такова жестокая реальность. Если бы не Михалыч, пожалевший калеку, не видать бы мне и этого места…
– А я на заочный поступила, - похвасталась Ди.
– На иняз.
– Молодец. А я… я… А еще я солдат, - тихо говорю потупив глаза.
– Как это?
– поставила чашку на стол девушка.
– Ты ведь… Ой! Извини! Я не хотела.
– Да ладно, чего уж там. Что есть, то есть. Сейчас я кое, что тебе расскажу, ты только не перебивай и, пожалуйста, не смейся. Многое покажется фантастическим, но это не вымысел, это часть моей жизни. Весомая часть.
– Хорошо, - как бы ощутив серьезность моих слов кивает Ди.
– Женился я на третьем курсе университета. Первая любовь, - грустно усмехаюсь.
– Она так и не смогла понять моего желания идти в армию. Все предлагала помочь со справкой, чтобы закосить, но я ни в какую. Вбил себе в голову, что должен пройти этот путь. Наверное, это все из-за отца. Он воспитывал меня именно в таком духе - идти прямо и никуда не сворачивать, все препятствия преодолевать собственными силами и никогда не искать легкого пути.
– А мама? Как она относилась к такому воспитанию?
– Мама?… Она умерла во время родов.
– Извини.
– Ничего. Для меня слово мама это всего лишь пара свадебных фотографий у изголовья кровати отца и его рассказы. Он ее безумно любил и именно поэтому не женился вторично. Как-то я ему открыто сказал, я уже был достаточно взрослым - заканчивал школу, что не буду иметь ничего против, если он женится вторично.
Отец на меня посмотрел странными глазами, но ничего не сказал. Я пожалел о своих словах, так как было очевидно, что они его обидели. Больше мы эту тему никогда не затрагивали.
– Покажи пожалуйста, - попросила Ди.
– Фотографии?
– Да.
Оперевшись на новенький костыль встаю и медленно иду в комнату. После армии, сам не знаю почему, я поснимал со стен все фотографии. Наверное, мне казалось, что они укоризненно смотрят на меня и упрекают за неудачно сложившуюся жизнь. Ведь
Достав фотографии из выдвижного ящика шкафа, возвращаюсь на кухню.
– Красивая, - сказала Ди, взглянув на фотографию матери.
– Ты очень похож на нее.
Гораздо больше чем на отца.
– Он тоже так говорил.
– Еще чая?
– Да. Варенье у тебя бесподобное.
– Сама варила, - похвасталась Ди.
– Мастерица на все руки, - улыбаюсь.
– И хаму пощечину залепить и варенье сварить. Похоже, что у тебя еще масса скрытых талантов.
– Ну, допустим не масса, но кое-что в запасе имеется.
Не смотря на то, что Ди улыбается и шутит, глаза не покидает тень грусти.
Кажется, что веселье и радость это всего лишь маска, скрывающая от посторонних взоров боль и горе. Меня так и порывает спросить, что у нее произошло, но в то же время боюсь, что этот вопрос уничтожит такую дорогую для меня маску веселья.
– Я служил в десанте. Воевал. Как ты тогда сказала, в машине, - горячие точки?
Очень удачное название. Но травму, - глажу рукой правое колено, - получил по глупости. При разгрузке железнодорожного вагона на меня упал большой промышленный холодильник.
– Так вот что значит холодные точки. А я себе голову ломала, - перебила меня Ди.
– Жена решила, что еще слишком молода, чтобы связывать свою судьбу с бесперспективным инвалидом и ушла. Если быть совсем точным, я сам предложил развод, и она с легкостью согласилась, как будто давно этого ждала. Я ее не виню.
Жить с инвалидом… Да еще и афганский синдром в придачу.
– Афганский синдром? Я уже о нем где-то слышала, - задумалась Ди.
– Вспомнила.
Мне о нем старший брат рассказывал. Он тоже воевал.
– Ее маска веселья потускнела. Словно в один миг выцвели яркие краски, и частица театрального реквизита постарела на много лет.
– Это что-то вроде психического заболевания у тех, кто воевал, а потом окунулся в обычную мирную жизнь?
– Да. Потом обычное существование, больше похожее на попытку выжить.
– Ты любил ее?
– Жену?
– Да.
– Наверное, да. Сейчас уже трудно сказать наверняка.
– Так не бывает, - осудительно сказала Ди.
– Нельзя наверное любить. Тут либо да, либо нет. Третьего не дано.
– Да. По началу это было безумное, безграничное чувство. Мы не представляли жизни друг без друга. Клялись навеки быть вместе. В общем, самая типичная первая любовь - пылкая и одновременно глупая, потому, что люди руководствуются не разумом, а сердцем. Война оставила свои следы не только у меня на теле, но и в душе. Я вернулся совершенно другим человеком. Уходил веселым жизнерадостным парнем, а вернулся суровым солдатом. Хорошо, что мы разошлись. Все равно из этого ничего путевого бы не получилось.