Среда обитания
Шрифт:
Теперь его намерения рухнули, мечты пошли прахом, и это был чудовищный удар. Поверхность закрыта для людей! Вернее, для тех существ, какими они стали… Ни один энтузиаст не согласится жить здесь, подвергаясь ежесекундной опасности от птиц, животных, насекомых и дикарей-гигантов. Ни один! Даже такой храбрец, как Крит-Охотник…
Не открывая глаз, он горько усмехнулся. Домик для Эри? Где? На сосновой ветке или в древесном дупле? И что они станут там делать? Летать на стрекозах, доить тлей, охотиться на бабочек и воевать с муравьями? Чушь, нелепость!
Он застонал от разочарования, потом, стараясь успокоиться, переключился на другие мысли. Он ощущал необходимость
«Метаморфоза затрагивает тело, но не разум, плоть, но не дух, и это главное, – подумал он. – Каким бы способом она ни совершалась, сознание – или, если угодно, душа – остается на месте и не претерпевает изменений. Я сам тому живое доказательство! Крохотный мозг Дакара вместил сознание Павла Лонгина, его индивидуальность, опыт и воспоминания – все, кроме последних дней, часов или минут. Но эта потеря, скорее всего, связана с шоком, и если разум подтолкнуть, то все вернется. Возможно, взгляд на город, на родные палестины, и даст такой толчок…»
Он отложил эту мысль в копилку памяти и стал рассуждать о странном поведении своей возлюбленной и спутников-мужчин. Казалось, идея обратной Метаморфозы не воодушевила никого из них, просто в голову не пришла – ни Эри с Критом и Хинганом, ни любознательному Мадейре. А почему? Может быть, им хватило других впечатлений на Поверхности? Небо, солнце, звезды, эта гигантская девушка и гибель Дамаска… Ошеломительно, в самом деле! Или они не желают даже помыслить о превращении в нормальных людей? Нельзя исключить и этот вариант. Размеры их тел согласованы с их средой обитания, а не с реальным миром – чего они, возможно, еще не осознали. Но надо надеяться, поймут! Поймут и захотят найти те установки для Метаморфозы! Если они еще остались на Поверхности…
Искать придется не только их, подумалось ему. Книги, записи, произведения искусства – все, что сохранилось и что поможет восстановить потерянное, тысячелетия истории, творения гениев, великие имена, сокровища философской мысли. Теперь он понимал, зачем все это вычеркнули, вымарали из памяти потомков: для обитающих в подземельях история должна была начаться как tabula rasa, с чистого листа. И написали на этом листе немногое, лишь то, что в Эру Взлета прогресс достиг невиданных высот, и предки сотворили купола, Хранилища, тоннели трейнов и промзоны. Еще добавили мелким шрифтом, что человек издревле жил в пещерах, прятался, как таракан, в щелях и никогда не поднимался на Поверхность.
Он знал: историю фальсифицировать гораздо легче, чем биологию, физику и химию. Науки о природе обладают естественной самозащитой, всякая теория, любая модель должна отражать реальность и проверяется на практике. Если теория неверна, не сконструируешь мост, ракету, генератор, останешься без энергии, без транспортных средств и в конечном счете без хлеба. Но историческая дисциплина сама обороняться не могла, ибо творилась людьми
Ничего нового в эту Эпоху Взлета не придумали, решил он; все та же ложь на исторические темы, только помасштабней. А чем крупнее ложь, тем ей быстрей поверят – не просто поверят, а будут отстаивать с пеной у рта. Человек никогда не жил на Поверхности! Надо же!
Эта мысль была последней – он все-таки уснул.
Утром пришли дикари: пять мужчин с рогатинами и топорами, а с ними старец – сгорбленный, седой, но шагавший довольно уверенно. Наконечники рогатин и лезвия топоров были выкованы из железа – без особого изящества, грубовато, но надежно. Мужчины – видимо, охотники – были облачены в накидки из волчьих и лосиных шкур, короткие кожаные штаны и некое подобие сапог. Все, как один, бородатые, но бороды разные: у одного – до пояса, с заметной проседью, у другого длиною в три пальца, у остальных – по грудь. Старик кутался в плащ с капюшоном, такой же, как у мертвой девушки, и, судя по величине, сделанный из целой медвежьей шкуры. Вокруг капюшона и на плечах были нашиты латунные бляшки, а на перевязи болтался нож в деревянных ножнах.
Он наблюдал за этой картиной из скафа, парившего у внешней стены. Даже с такого расстояния фигуры и лица дикарей казались огромными, а мимика – непонятной: губы почти не видны между усами и бородой, глаза скрыты нависшими бровями, лоб – густыми темными волосами. Дикари переговаривались резкими гортанными голосами, и в речи он не уловил знакомых слов – то ли их не было вовсе, то ли изменившееся звучание делало их непонятными. Он даже не сумел определить, на что похож язык и из какого корня происходит: тюркского, славянского или германского. Но слов в этом языке было немного, больше жестов.
Старик первым приблизился к расцвеченному яркими красками пузырю, швырнул в него несколько камней и железяк, замер, всматриваясь в поднявшиеся протуберанцы, и только после этого взглянул на девушку. Старший из мужчин что-то произнес – его басистый отрывистый голос раскатился так оглушительно, что сидевшие в скафе зажали уши. Старик ответил невнятным возгласом, вытянул к куполу руки, затем показал на камешки, железки и осколки стекла, наваленные у колодца, и на девушку. Мужчины кивнули. Старший снова рявкнул, и четверо тех, что помоложе, подняли плащ с телом и направились к воротам. Их предводитель и старец в медвежьем плаще шагали сзади.
– И что это значит? – спросил Мадейра. – Вы понимаете их язык, Дакар?
– Нет. Но примитивные реакции понять несложно, и думаю, я разобрался с этой сценой. Старик – колдун или шаман, иначе, личность, которая общается с потусторонним миром. Он бросил камень и получил ответ: жертва, принесенная девушкой, не была угодна богам, и те ее убили. Примерно так, друг мой.
– Вы обещали объяснить мне, что такое боги и этот… как его… потусторонний мир.
– В другой раз. Время не очень подходящее. – Он повернулся к Криту, сидевшему в соседнем кресле: – Проследим за ними?