Срочно, секретно...
Шрифт:
Она пыталась понять: интересен ли ее рассказ Палавеку, но тот молчал.
— Артист явился в полицию... Сознался в том, что лишь задумал сделать, но не смог, хотя хочет и полон решимости... Понимаете, рука ему не подчинялась... Вот такая история...
— А почему этим делом занимался ваш знакомый? Он что — судья?
— Нет, полицейский...
Палавек не испытывал доверия к женщине. Но убить ее — он уже понял, что не сделает этого, — не мог по другой причине. К ней у него не было ненависти.
А к Пратит Туку была? Только брезгливое
— Вы скрываетесь и кого-то ищете, — снова заговорила Типпарат. — Я начинаю догадываться кого... В моем кресле должен был ехать один человек. Ведь это он дал мне свой билет. Это была любезность с его стороны. И вы об этом не знали. Вы хотите его убить? Его зовут Майкл Цзо.
— Зачем вам это знать? — сказал Палавек. Его теперь больше устраивало, если разговор вела она. — Есть истина: чем меньше тайн тебе доверяют, тем дольше живешь... К тому же один ваш хороший знакомый — полицейский.
— Не иронизируйте. Вы не знаете другого... Знакомый занимается розыском моего пропавшего без вести брата. Очень внимательный и добросовестный. И его начальник, лейтенант, тоже. С образованием, правда, у них плоховато. А про то, что у вас счеты с Майклом Цзо, нетрудно догадаться всякому на моем месте.
Если связать ей руки полотенцем, можно полтора-два часа вздремнуть, подумал Палавек.
— Этот Цзо, приметив меня на демонстрации моделей в Бангкоке, воспылал... Менеджера из чиангмайского «Шип-кафе», где я с таким трудом договорилась показать свою коллекцию, он отлично знает. Менеджер до этого разговаривал сквозь зубы, а тут на все согласился. Вполне вероятно, что и кондуктор не заупрямился, поскольку видел, что меня усаживал в автобус человек или слуга Цзо. Решил, что вся эта история с ревнивым мужем связана с любовными похождениями Цзо. А с Цзо, которого кондуктор не может не знать, лучше не связываться...
— Но вы-то решились дать отпор? — сказал Палавек. — Или надеетесь на выручку хорошего знакомого из полиции?
Он услышал негромкий мягкий смех.
— Небо послало заступника, который едва не лишил меня жизни, — сказала она.
— Хорошо, я не причиню вам зла. Взамен вы будете в точности выполнять мои указания... По приезде в Чиангмай я понесу ваши вещи, и вы вообще будете обращаться со мной, как с человеком, которого давно знаете. Мы выйдем первыми. Вы потребуетесь мне еще на день-два... В какой гостинице вас ждут?
— Менеджер говорил про «Порн Пинг».
— Вот позвоните туда и скажете, чтобы они передали этому менеджеру, что по дороге неожиданно встретили подругу детства и она повезла вас к себе погостить на денек. И намекните, что сделала так, дескать, чтобы Цзо не привязывался сразу. Договорились?
Он приказал ей вытянуть руки.
Мутное утро тянулось за окном. Желтая вата — пронизанный солнцем туман — липла к стеклу. До Чиангмая, судя по часам, оставалось минут сорок, Типпарат спала.
Ощущалась высота: в гуаябере становилось зябко. «Изузу» свернул со скоростной магистрали влево. Над водителем и городом в переднем стекле вставали высвеченные солнцем изумрудные горы.
— Господа! — раздался голос кондуктора. — Наша конечная остановка! Прибываем на площадь у почтамта. Там же напротив вокзальная площадь, где вы найдете такси.
Шаг у нее был широкий, уверенный и легкий даже в качающемся автобусе. Платье из светло-коричневого шелка и кремовый жакет подчеркивали рост. Палавек плелся следом с ее сумкой. Пассажиры косились на разодранную рубашку и запачканные брюки. На площадке перед дверью Типпарат упрекнула Палавека за то, что он еле тащится, и принялась прихорашиваться перед зеркальцем. Волнения ничем не выдавала.
Чемодан Типпарат, огромный и тяжелый, не давал возможности идти быстро. Палавек потянул женщину в сторону железнодорожных путей за почтамтом. Они спотыкались о чугунные шпалы, извивающийся по грязному гравию и мочалистой траве кабель. Бетонный забор, в который уперлись и вдоль которого теперь шли, поднимался метра на два с половиной. Стучало в висках, но Палавек отказался от помощи Типпарат. Побледневший, в жеваной одежде, попытался шутить:
— В некотором роде вы являетесь военнопленной. Согласно международным правилам военнопленных нельзя подвергать принудительным работам.
— А если будем считать, что я сдалась добровольно, перебежчица? — сказала она, поравнявшись. Уже несколько минут Типпарат шла сзади.
Ржавая калитка вывела на пустырь, заросший пожухлыми кустами. Дальше тянулось шоссе, за которым теснились серые бараки под гофрированными крышами. К ним лепились шалаши и хижины, собранные из картона, жестянок и досок. Кое-где из жиденьких труб тянулись дымки.
— За дорогой район бараков Кавила, потом вдоль реки пойдет Лампхун-роуд.
Ветер с реки, поплутав по проулкам, пропитывался запахами сушеной рыбы, вспаханных огородов, болота, дыма и сырых тряпок.
— Я не знаю этого города, — сказал Палавек. — Идемте в сторону бараков. Мне холодно на ветру... Вы не могли бы надеть что-нибудь сверху? Для этого места у вас немного роскошный туалет.
— У меня нет ничего... похуже.
Палавек поманил рикшу, курившего штучно купленную сигарету под пестрым тентом бродячей торговки. Коляска его походила на те, которые видел в Лаосе. Рикша крутил педали, ерзая на седле латаными шортами. Чемодан и Типпарат ехали на обтянутом голубым пластиком сиденье. Палавек шел следом. Тянулся коридор из неоштукатуренных блочных стен с ржавыми крюками. Грязные стекла не отражали солнце. Краска на дверях вся потрескалась.