Срыв
Шрифт:
Он откинулся на свою скамью. Пот катился по нему градом, он тяжело дышал. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из грудной клетки. За окном проплывал очередной полустанок, по окну ползала всё та же заблудившаяся муха, а рядом с ним одевалась молодая, красивая женщина. Когда она раздевалась, он помогал ей. Теперь же ему хотелось, чтобы всё поскорей кончилось, чтобы она вышла, исчезла и он остался один. Он знал, что это невежливо, но не мог совладать с собой.
Когда она села напротив, он выдавил из себя:
– Светлана,
– Обычные фразы, что будешь помнить и не забудешь? – Её голос тоже звучал не так, как раньше, ещё тоскливей. – Не надо, зачем. Что было, то было… Понравился ты мне, а то б не согласилась, не позволила. Участие проявил к моим словам. Да и сильно уж я истосковалась по мужским объятиям. Спасибо, пригрел, приласкал. Ведь хорошо было… Сам то ты тоже какой-то тоскливый, давно из дому, что ли? Или, может, жена не любит?
– Да нет, понимаешь, жена-то у меня ничего, любит меня, да и я её тоже уважаю. Только вот эти вечные поездки… Две недели как из дому, – зачем-то добавил он, – всегда один, да один…
«Что за глупости я говорю? – подумал он. – Ведь неправда всё это. Почему я ей говорю неправду? Почему выкручиваюсь? Трус я, жалкий трус… Да ещё и грешник. Господи, помилуй меня!»
– Эх ты, токарь на колёсах, – задумчиво сказала она, – хотя никакой ты не токарь, темнишь… – Усмехнулась, потом вдруг резко встала: – Пора собираться, скоро мне выходить. С тобой и не заметила, как время пролетело.
Он тоже начал суетиться, вроде как помогать. Опять стал говорить, что очень сожалеет о случившемся, что надеется па встречу. Попросил её адрес, но она резко возразила:
– Да зачем он тебе? Всё равно ведь забудешь меня. Следующая поездка, следующая ревущая дура, следующее утешение – и забыта Светка-горемыка… Скрестились наши пути-дорожки, а теперь опять каждый идёт в свою сторону. Так что прощай, милый!
– Не забуду я тебя, точно говорю!
– Это каждый говорит. Да и ты, поди, не одной вечную память обещал. Так что давай-ка, помоги мне лучше чемодан из-под сиденья достать, а то станцию проболтаем.
Как бы торопя время, он помог ей достать чемодан, проводил на перрон.
Вернувшись в купе, он осознал, что уже больше не тот, каким был несколько часов тому назад. Он сел у окна и увидел уплывающий город. В этом городе остался человек, с которым всего на полтора часа свела его судьба. А, может, и не судьба? Может быть, Бог? Только подвёл Его слуга, не выполнил задания… Даже больше – согрешил. Казалось, он слышит дикий хохот сатаны, доносящийся из преисподней. А, может быть, даже не Бог, а сатана подстроил ему эту встречу? Посмотри, дескать, слуга Бога, на что ты способен!
Вообще-то ему было совершенно ясно, что он сделал. И он ощущал теперь последствия случившегося. Слишком близко подошёл к обрыву и сорвался.
Проповедуя неоднократно об отречении Петра, он любил расписывать его внутреннее состояние после грехопадения, всю глубину его отчаяния. Особый акцент он ставил на пробуждённой совести ученика Христа.
До него начал доходить весь ужас содеянного. Ему стало душно, дыхание участилось, сердце билось у самого горла. Казалось, в него вселилось нечто инородное, крайне неприятное. На теле выступил пот. Он встал и выглянул в коридор вагона. Там никого не было. Осторожно, точно боясь быть замеченным, он прошёл в туалет, помыл руки и лицо холодной водой. Немного полегчало. Потом прилёг, но желанного покоя ему это не принесло.
Библия, может быть, она принесёт ему облегчение… Кольнула совесть – почему этого раньше не сделал? Позабыл? Или не хотел?
Лихорадочно листая, он начал искать те места, в которых речь шла о блуде и прелюбодеянии. Каждый текст из Слова Божия обжигал его, как раскалённый металл. Но тут же он пытался оправдать себя: «Тут речь идёт о блудницах. Но Светлана ведь не блудница, не проститутка. Это честная, несчастная женщина… Хотя, кто знает, слишком уж быстро всё получилось… Но ведь я не искал, в первую очередь, своего удовольствия, я ведь только пытался утешить её и зашёл слишком далеко. Может быть, Бог поймёт меня?»
Пустые отговорки. Слово Бога жгло его, он изворачивался, как уж, но знал, что приговор Бога однозначен. Грех есть грех. Богу понимать нечего, потому что и так всё ясно.
Потом он начал молиться. Но слова молитвы казались ему бессильными и бездейственными. Ему казалось, что сатана громким смехом заглушает его молитву, а Бог смотрит совершенно в другую сторону, не дозваться до Него. Бог ничего не хочет знать о нём. Он донельзя разочарован поступком Своего слуги.
Слезы текли по его лицу, рыдания становились всё громче. Он не задумывался о том, что в соседнем купе его могут услышать и сейчас, может быть, кто-то зайдёт. Боль его души была такой сильной, что заглушала все доводы рассудка.
Рыдая, он обращался то к Богу, то к своей жене. Он вдруг почувствовал, что любовь к ней всколыхнулась в его груди с новой, необыкновенной силой. Уж она-то этого не заслужила. Ни слова упрёка, когда в очередной раз приходилось ей паковать его чемодан. Приветливое лицо, накрытый стол, когда он возвращался из поездок. Часами могла она слушать его рассказы о людях, с которыми ему приходилось встречаться, ни словом не заикаясь о собственных житейских проблемах. А ведь на её руках оставались дети и хозяйство. Не раз он спрашивал себя, как же она, при его скудном пасторском жаловании и самодурстве рыночных цен, умудряется сводить концы с концами, и никогда не находил ответа. В доме всегда всё было в порядке и даже в изобилии. И для гостей находилось место в их доме. Предал он её, подло предал!