Сталевар
Шрифт:
В то время желоб, по которому выпускали из мартена в ковш жидкую сталь, был не съемный, как сейчас, а постоянный и очень длинный. Он нависал до середины ковша. После каждой плавки надо было вынимать из желоба полусгоревший огнеупор и футеровать — выкладывать — новым. А потом в спешном порядке просушивать эту футеровку по-старинному — дровами.
Дело было хлопотное, нудное, дрова приходилось искать по всему заводу. Все это входило в обязанности первого подручного. А у него и других обязанностей — невпроворот.
Однажды, бегая по заводу в поисках
Он предложил укоротить желоб наполовину — меньше понадобится огнеупора, меньше работы футеровщикам, меньше дров для просушки…
— А ведь как просто! — сказал Олег Васильевич Танцырев, заместитель начальника цеха. — На удивление просто! Смотри-ка — женился, и сразу прорезалась творческая жилка!..
Арзамасцев улыбнулся: как раз незадолго до этого Танцырев давал ему трехдневный отпуск — на свадьбу.
Предложение приняли, желоба укоротили по всему цеху. Но главное было даже не в том, что легче стало работать, не в звании «рационализатор», которое прикладывали теперь к Арзамасцеву, а в том, что рухнуло у него представление о мартенах, как о чем-то неизменном, застывшем.
То есть знал он, конечно, еще с училища, что мартены с годами совершенствуются, улучшаются. Но все же свои мартены он поначалу воспринимал как неизменные. А тут вдруг понял, что они неизбежно будут меняться, вот прямо на его глазах и даже при его участии.
«Неужели и от «гребков» когда-нибудь избавимся?» — подумал он. «Гребки» — это было намного тяжелей, чем скалывать горячий шлак с рабочей площадки. На длинную тонкую жердь подручные насаживали половинку тяжелого круглого полена, и получался «гребок». Когда вытекала из мартена в ковш уже сваренная сталь, подручные поднимали заслонки, совали «гребки» в огненную печь и елозили поленьями по дну печи взад-вперед, выталкивая из нее задержавшийся расплавленный шлак.
«Гребки» быстро сгорали. В печь совали новые.
Это называлась «выкачивать шлак».
Тяжелей этой работы Арзамасцев ничего у мартенов не видел. Только как отделаться от нее, — не знал.
Не раз замечал он, как наблюдает за этой работой молодой заместитель начальника цеха. Страдальческая гримаса искажала мужественное лицо Танцырева, чем-то напоминавшее Арзамасцеву Маяковского. Такой же крупный, размашистый, нарочито грубоватый. Ничего Танцырев не говорил, ничего не обещал и уходил сразу же, как только обнаружит, что его заметили.
Арзамасцев знал, что в свое время был Олег Васильевич в цехе и помощником мастера, и мастером, и начальником смены. И, значит, насмотрелся на это каторжное выкачивание шлака!.. Чего еще смотреть?..
Не раз видел Арзамасцев в цехе и пожилого, неторопливого седого мужчину, который появлялся то на рабочих площадках мартенов, то на «канаве», то на шихтовом, дво-ре. Ходил, стоял, думал, явно что-то прикидывал. И явно был в цехе своим, все тут знал, хоть на заводе не работал. Лицо его чем-то напоминало лицо Танцырева. Такие же
— Кого это директор водит? — поинтересовался однажды Арзамасцев у Русина.
— Проектировщик. Из Свердловска. Начальник сталеплавильного отдела в Гипромезе.
— На Танцырева похож.
— Отец!
— Чей отец?
— Нашего Танцырева, Говорят, он тоже в нашем цехе когда-то вкалывал. Еще до войны. И тогда еще перестроил первый мартен.
— А чего он тут сейчас ходит?
— Вроде бы реконструкцию затевают. Устарели наши печки.
— Я слышал о капитальном ремонте, — возразил Арзамасцев.
— А у нас не бывает капитального ремонта без реконструкции. Традиция завода! Если уж печки капитально отремонтируют — родная мама их не узнает! Будут стоять совсем новые и совсем другие…
6. Тагильский опыт
Василий Николаевич Танцырев говорит, что Северский — любимый его завод. Но не потому он стал любимым, что Василий Николаевич руководил северскими мартенами еще в конце тридцатых годов — он на многих уральских заводах работал. Северский стал любимым потому, что в своем теперешнем, реконструированном, виде он — родное детище ныне орденоносного Уралгипромеза, в котором Василий Николаевич тридцать пять лет руководил сталеплавильным отделом.
С каждым капитальным ремонтом увеличивался объем северских мартенов, механизировались ручные работы, улучшались условия сталеварского труда.
При первых послевоенных ремонтах объемы северских мартенов были доведены до 90 тонн стали. А сейчас их объемы — по 280 тонн.
Под руководством Василия Николаевича Танцырева в 1972 году был закончен рабочий проект, по которому в Северском создается первая в СССР непрерывная система разливки стали и проката трубной заготовки. Безо всяких изложниц, минуя «канаву», минуя блюминги и сортовые станы, равномерная струя жидкой стали пойдет прямо из ковша в прокатные клети и станет толстостенной трубной заготовкой. А из нее уже прокатают готовую трубу.
Это не мечта. Просторный, белостенный цех трубной заготовки уже поднимается пролет за пролетом на громадном пустыре за Северской автостанцией и своим торцом он уже придвинулся к холму, где стоят мартены.
Олег Васильевич Танцырев, ныне директор Северского завода, предполагает, что проект будет осуществлен к концу десятой пятилетки.
…После реконструкции северских мартенов исчезли с них «гребки», и шлак «выкачивали» теперь сжатым воздухом. Одна только эта перемена сократила вдвое — с восьми часов до четырех — простой печи на довольно частых «горячих» ремонтах подины. Еще позже, другими мерами, этот простой сократили до часа.