Сталин шутит...
Шрифт:
В разгар послевоенной борьбы с космополитизмом один еврей задал Сталину вопрос, что надо делать, чтобы не попасть в космополиты и не быть за это наказанным. Сталин посоветовал присмотреться к трафаретам в общественном транспорте, в магазинах, на улицах. Еврей ездил, ходил и читал: «Не высовывайся», «Не прислоняться», «Не мешайте движению», «Будьте внимательны к детям», «Не занимай чужие места», «Соблюдайте очередь и порядок», «Будьте взаимно вежливы»…
Сталина любят упрекать в антисемитизме. Можно привести массу примеров, опровергающих расхожий вымысел.
По итогам войны у русских оказалось больше орденов и медалей, чем у евреев. Завистливые евреи добились прекращения выплат за полученные награды. Русские думали, думали — где у этих злыдней слабое место? Деньги, разумеется. И провернули денежную реформу (речь о реформе 1947 года. — Л. Г.). Тогда евреи нанесли контрудар: добились, чтобы при общем снижении цен, стоимость водки осталась высокой. Возмущенные таким коварством, русские собираются протащить закон об отмене Сталинских премий.
Сосед хвастается перед Рабиновичем прилежностью своего сына. «Он у меня как Ленин — то читает, а потом пишет, то пишет, а потом читает». Раздосадованный Рабинович хочет заткнуть соседа за пояс и говорит: «Зато мой сын как Сталин — то в тюрьме, а потом в ссылке, то в ссылке, а потом в тюрьме».
В провинциальный город приехала столичная труппа — песни, танцы, конферанс… Но сборов нет, гастролеры прогорают. Опытный импресарио Рабинович нашел выход. Были расклеены афиши, где сообщалось, что если концерт какому-нибудь зрителю не понравится, то ему возвратят стоимость билета в тройном размере.
Вечером филармония ломилась от публики. В конце на сцену вышел сам Рабинович и объявил: заключительный номер нашей программы — «Песнь о Сталине». Исполняет…
Концерт всем очень понравился.
Вариант:
Безголосая и бездарная певичка не просто капризничает, а угрожает: «Попробуйте только не организовать мне аншлаг и бурные аплодисменты, — заявила она своему импресарио. — Я начну тогда петь песни о Сталине. И посмотрю, что вы запоете на допросе о причинах провала концерта».
«Москва. Кремль. Ленину. Помогите бедному еврею. Рабинович». Узнав, что пришла столь бесцеремонная и неуместная телеграмма, товарищ Сталин захотел лично допросить отправителя.
— Вы в своем уме? Вы что, не знаете — Ленин давно умер, — строго сказал Сталин.
— Но вы же все твердите, что он живой, — возразил Рабинович с самым невинным видом.
— Ну, хорошо. А какая помощь требуется?
— Меня не отпускают в Израиль. А у меня там родственники. Дальние, правда…
— Вот что, Рабинович, — перебил вышедший из терпения Сталин, — как вы смотрите на такую альтернативу: вместо того, чтобы ехать к дальним родственникам на Ближний Восток, поехать к близким родственникам на Дальний Восток.
И Рабинович отправился в Биробиджан. Пусть скажет спасибо, что не в арестантском вагоне.
Все-таки Сталин был антисемитом.
Он допустил возмутительное проявление антисемитизма. Так, осматривая выставку произведений современных художников, он спросил, почему скульптор, вылепивший Аполлона, считает, что древнегреческий бог был евреем? Кроме того, он придрался к выполнявшему обязанности экскурсовода доктору искусствоведения тов. Рабиновичу, указав, что у другого, изваянного в мраморе обнаженного бога, чрезмерно длинный член. Рабинович добавил «и чрезмерно холодный», после чего был уволен по подозрению в нетрадиционной сексуальной ориентации.
Все-таки Сталин не был антисемитом.
Супруга Рабиновича, еще нестарая одесская красавица, но сущая ведьма, однажды утром говорит своему вконец запуганному мужу: «Делай что хочешь, доберись до самого Сталина, но я желаю, чтобы меня после смерти похоронили в Кремлевской стене». Рабинович знал, что ему не поздоровится, если каприз жены не будет исполнен. Его не было целый день, вернулся к вечеру: «Товарищ Сталин сжалился и вошел в мое положение — похороны назначены на завтра».
А знаете, почему Сталин помог Рабиновичу и вообще приблизил к себе? Вождь крайне придирчиво относился к поведению и внешнему облику женщин. Он терпеть не мог в них вульгарности, а короткие, выше колен юбки приводили его в плохое расположение духа.
Как-то в Крыму вечно надоедавший Рабинович дождался Сталина на прогулке и опять стал нижайше о чем-то просить. Вождь слушал вполуха. Он обратил внимание на девушек, рассевшихся на скамейке в недопустимо коротких платьицах. «Какое бескультурье, — подумал, помрачнев. — А тут еще Рабинович докучает…» Рабинович тем временем сделал страшные глаза и прошипел девицам: «Это надо мыть, а не проветривать». Сталин услышал и оценил морализаторство славного еврея Рабиновича.
Рабиновичем настолько осмелел, что порой даже поучал вождя. Сталин беседовал с ним о морали и выразил недоумение: почему, дескать, еврейки так легко поддаются соблазну, занимаются проституцией? Все дело в гешефте, объяснял Рабинович, то есть в материальной выгоде. Он говорил:
— У них есть нечто. Это нечто пользуется спросом, и они его продают. Но вся прелесть в том, что это нечто все равно остается у них. И заметьте, капитал растет без всякого обмана…
Ну и кто после этого станет возражать против декапитализации, десионизации, экспроприации, национализации, демонетизации, советизации, сталинизации? Никто, кроме политических проституток обоего пола. Но мы, кажется, снова увлеклись, вмешались в анекдот и отошли от темы.
Ну, а когда Рабинович открыто обвел его вокруг пальца, Сталин больше с ним не спорил. А спор был вот о чем.
— Я самый экономный еврей в мире, — утверждал Рабинович.
— Проверим, — сказал Сталин и отправился с хвастуном в церковь.
К ним подходит дьячок с кружкой для пожертвований, и вождь опускает в нее одну копейку. Торжествующе смотрит на Рабиновича.
А тот невозмутимо говорит дьячку:
— На двоих.