СТАЛИНИАДА
Шрифт:
"Эта вещь впрок автору не пойдет". После этих слов Платонов оказался в тени, в полуизгнании, в забвении. Его на многие годы перестали печатать. И то счастье, что остался жив.
Восторг
Эдуард Багрицкий в начале 30-х годов говорил критику Александру Лейтесу: "Я с большим уважением смотрю на мою руку: её вчера пожал Сталин".
Совершенно секретно
Когда Сталин хотел встретиться с кем-нибудь из писателей, он передавал приглашение через своего помощника, который предупреждал литераторов о неразглашении
Так, однажды у Багрицкого сидел в гостях Марк Борисович Колосов, и Багрицкий не знал, под каким предлогом ему проводить гостя, чтобы уйти на встречу.
Под острым углом
В 1929 году на праздновании пятидесятилетия Сталина остро выступил Демьян Бедный. Он противопоставил Сталину, всегда разузнававшему, кто, что, как и при ком о нём говорил, Ленина, которого это никогда не интересовало. Из- полученных сведений Сталин делал «оргвыводы», вознаграждая восхваляющего и карая критикующего.
Сталин и Булгаков
Году в 44-м в доме моего приятеля Аркадия Кеслера я познакомился и потом иногда встречался с молодым человеком лет двадцати двух — двадцати трех. Был он то ли актером МХАТа, то ли студентом Школы-студии МХАТ. Он переживал какие-то актерские неудачи и, по словам Аркадия, нервничал и иногда пил. Звали его Сергей. Аркадий тогда мне рассказывал, что это пасынок писателя Михаила Булгакова, сын Елены Сергеевны Шиловской, а его отец крупный военный.
От Шиловского непосредственно, а отчасти через Аркадия, а также от профессора логики Павла Сергеевича Попова, у которого я учился, будучи аспирантом МОПИ, и в доме которого неоднократно бывал, я слышал историю взаимоотношений Булгакова со Сталиным. Мне сейчас трудно отделить, кто что говорил, и трудно понять, где кончалась реальность и начиналась знаменитая игра Булгакова, любившего писать письма Сталину, но не отправлять их, а самому отвечать себе от имени Сталина. Трудно понять, что тут было от легенды и фантазии, что от истории. Перескажу все, что осталось в моей памяти от этих рассказов (старая моя запись исчезла, как Коровьев слизал).
В начале 30-х годов Булгакова не печатали и не принимали на работу. В отчаянии он отправил письмо Сталину, в котором говорилось: поскольку его — писателя — не печатают на родине, он просит спасти его от голодной смерти и вынужденного литературного молчания, равного погребению заживо, и просит выслать его за границу, ибо это вторая по жестокости мера наказания после смертной казни, которую над ним совершают.
Через некоторое время пришел краткий ответ, в котором Булгакова просили позвонить товарищу Сталину и сообщался номер телефона. Булгаков позвонил из автомата, так как личного телефона у него не было. Пока Булгакова соединяли со Сталиным, очередь у телефонной будки стала проявлять нетерпение. Когда же Булгаков объяснил, что он разговаривает со Сталиным и просит чуть-чуть подождать, ему стали кричать: "Кончай издеваться! Не ври! Повесь трубку!"
Булгаков вынужден был поведать именитому абоненту о ситуации, и ему сказали: идите домой — вам позвонят.
"Как позвонят, когда у меня нет телефона? — подумал раздосадованный Булгаков и отправился домой. Вскоре пришли какие-то военные, протянули временную связь и установили телефон, а ещё через некоторое время раздался звонок. Неторопливый голос с грузинским акцентом
— Товарищ Булгаков?.. Вы нам писали?
— Да, товарищ Сталин, писал… Понимаете, меня не печатают… меня не принимают…
— И вы решили уехать… за границу?
— Нет, товарищ Сталин. Я много думал и решил, как бы ни было трудно, я не уеду, даже если мне суждено на родине умереть от голода. Место русского писателя в России.
— Вы… правильно…
Сталин говорил с большими паузами между словами и с ещё большими паузами между фразами. Булгакову казалось, что голос исчезает, что его разъединяют. Писатель начинал нервничать и дуть в трубку, пока не понял, что это манера говорить. Через минуту разговора писатель научился терпеливо ждать следующее слово и следующую фразу вождя:
— Вы… правильно… решили… товарищ… Булгаков… Не следует… писателю… покидать родину…
— Да, я остаюсь. Однако у меня большие трудности. Меня никуда не принимают на работу.
— А вы… попробуйте…
— Пробовал — не берут.
— А вы попробуйте обратиться… во МХАТ… Почему бы вам не стать заведующим литературной частью МХАТа?.. Разве это плохая работа?..
— Товарищ Сталин, да меня и в дворники туда не возьмут, не то что в заведующие литературной частью.
— А вы попробуйте… Очень вам советую… попробовать.
— Я попробую, но не уверен в успехе.
— Ничего. Мы вам… немного поможем… в этом деле. Кое-какое влияние у нас есть.
— Спасибо, товарищ Сталин.
— Какие еще у вас проблемы?
— Не печатают. Цензура ничего не пропускает.
И тут Сталин, то ли забыв историю, то ли, наоборот, подражая известному прецеденту, повторил фразу, сказанную Николаем I
Пушкину:
— Я буду вашим цензором. Присылайте мне все ваши произведения.
На этом разговор закончился. Булгакова сразу же приняли во МХАТ заведующим литературной частью. Вскоре он написал пьесу "Кабала святош" и биографический роман о Мольере. В этих произведениях Булгаков пытался смоделировать отношения великого художника с абсолютным монархом. Получалась концепция: абсолютная власть спасает художника от произвола тупой толпы, но мучает его и губит собственным произволом. Такова диалектика власти и искусства. Для защиты от черни художник нуждается в покровительстве монарха и одновременно страдает и в конце концов гибнет от его своеволия. Этими произведениями Булгаков искренне пытался примириться с диктатурой Сталина, осознать его как самодержца, найти свое место в системе абсолютной власти и выстроить с ней терпимые для творчества взаимоотношения.
Однако Сталин не одобрил эти произведения, они вызвали ненужные ассоциации и сопоставления с современностью и высвечивали его фигуру как деспота. При этом Сталин не объяснил, чём не понравились ему произведения Мастера. Спектакль о Мольере после нескольких постановок был снят.
Булгаков трудно переживал неуспех этой работы и задумал написать пьесу непосредственно о Сталине, чтобы не путем аллюзий, а путем прямой характеристики этой фигуры добиться расположения монарха. Драматург написал пьесу «Батум» о детстве Сталина, представив его выдающимся ребенком, имевшим замечательные задатки. Произведение было послано на цензурный просмотр Сталина. Создавая эту пьесу, Булгаков впервые совершил насилие над собой, что потребовало известных нервных напряжений, их усугубляло томительное ожидание решения именитого цензора.