Стальное лето
Шрифт:
— При-вет, А-ан-на.
Анна вздрогнула и обернулась.
Доната в инвалидной коляске, которую катила Лиза, прилагала неимоверные усилия, чтобы поднять руку для приветствия. Рука не слушалась.
— Привет, Доната! Что поделываешь? — с натянутой улыбкой ответила Анна. Никто бы не поверил в ее радушие — на лице крупными буквами было написано разочарование.
С Лизой она даже не поздоровалась.
— Ды-ы-шу во-оз-ду-хом.
Чтобы произнести хотя бы одно коротенькое слово, Доната концентрировала всю свою энергию. Губы и челюсть с левой
Анна изо всех сил старалась не смотреть на это пятнадцатилетнее тело, которое вовсе не было пятнадцатилетним телом.
— А-а ты-ы что де-е-ла-ешь? По-о-че-му-у не на мо-о-ре-е?
Несмотря на болезнь, Доната тянулась к жизни. Ей хотелось гулять, разговаривать с людьми и как можно больше узнать о мире, пока ее мышцы окончательно не онемеют — все-все, включая сердце.
Анна была уверена: окажись она на месте Донаты — ни за то бы не вышла из дому и при первой же возможности бросилась бы с лестницы.
— Сегодня я решила не ходить на море, — сказала Анна и, бросив мрачный взгляд на окно Франчески, добавила: — Мне нужно подумать.
— На-а-сто-я-а-щий фи-ло-о-соф!..
Доната шутила, даже пыталась смеяться, а красавица Анна, чье имя писали на скамейках, чувствовала себя полной дурой.
— Да ладно… Но я буду изучать философию: в сентябре пойду в твою школу.
В глаза Донаты можно было различить лукавый огонек.
— Зна-а-чит, ты-ы бу-у-дешь в одно-ом кла-а-ссе с Ли-и-зой!
— Да? — скривилась Анна.
На эту каракатицу ей даже смотреть не хотелось.
Солнце палило. Народ начал спускаться во двор со своими стульями. Пристроившись в тени, мужчины вели неспешные разговоры. Из десятков переносных магнитол раздавалась музыка. Сидеть на воздухе все же лучше, чем в квартирах, которые летом превращаются в душегубки.
Доната изо всех сил напрягала губы, горло, язык, чтобы извергнуть слова, которые копились у нее внутри. Слов, предназначавшихся таким красивым, здоровым людям, как Анна, было бесконечное множество. Но мышцы рта искажали их, превращали в отвратительные, болезненные звуки. Доната прекрасно понимала это: она вела войну с болезнью, и битва не прекращалась ни на секунду.
Сейчас она пыталась объяснить, в чем состоит предмет философии, которую Анне предстояло изучать. Еще говорила о греческом и латинском языках. Она рассказывала об «Илиаде» и «Одиссее», величайших творениях человеческого ума, — и все это посреди гвалта улицы Сталинграда.
Анна понимала ее только наполовину. Она видела, как по вискам Донаты от напряжения струится пот, и внутри у нее все переворачивалось. Доната говорила об интересных вещах, она была симпатична Анне, но… Но таким, как она, не место в этом мире. Анна была в этом уверена.
Мир принадлежит красивым людям. Она поняла это, когда у нее выросла грудь и появилось море бесстыжего обаяния. Все ровесники были у ее ног,
Поэтому, едва завидев, как Нино поставил свой пышущий жаром скутер в тень под столбами, присел на корточки и извлек из ящика с инструментами английский ключ, Анна немедленно попрощалась с Донатой, не удостоив Лизу даже кивком головы, и бросилась к ослепительному шестнадцатилетнему блондину.
«Была бы у тебя такая сестра, ты бы нос не задирала», — подумала Лиза, направляя коляску с Донатой к дому. Краем глаза она увидела, как Анна бросилась на шею Нино.
Лиза подолгу разглядывала себя в зеркале, закрывшись в ванной. Каждый новый прыщ на лбу заставлял ее сердце сжиматься. В очередной раз убеждаясь в том, что живот, бедра и ляжки не собираются уменьшаться в размерах, она свирепела. Лиза чувствовала себя уродиной. И она действительно была некрасива — с остреньким мышиным личиком, на котором загибался к губе огромный нос, и тонкими, редкими бесцветными волосами.
Но потом Лиза вспоминала о сестре, отводила глаза от зеркала, и ее начинали мучить угрызения совести.
Сейчас Лиза катила коляску по двору и исходила ненавистью. Нет, не по отношению к сестре — она ненавидела болезнь Донаты. При мысли, что через пару лет Доната умрет, Лиза заходилась от несправедливости. Почему Доната? И что в этом может понимать Анна? Да эта смазливая штучка ни черта не знает, что такое настоящая боль!
Лизе хотелось наброситься на мир с кулаками. Было непросто толкать инвалидную коляску, то есть быть частью этого недуга, перед такими потаскушками, как Анна и Франческа, которые развлекались с парнями и даже — она видела это — разрешали себя целовать.
Шлюхи! Лиза кусала губы, сдерживая ярость. Долбаные потаскухи: как только у них месячные, так конец света наступает, будто с другими такого не случается! А Джессика, Мария, Соня эта, ну идиотка, — то члены, то минеты! Лиза понятия не имела, что это за минеты такие, о которых девицы все время говорили.
Точно она знала только одно: несправедливо, что в мире у кого-то есть все, а других — ничего. Совсем ничего.
Лиза еще раз взглянула на Нино и Анну, возившихся с мопедом. Они хохотали так, как сама она никогда в жизни еще не смеялась.
Отвернувшись, Лиза поспешно вошла в подъезд дома номер восемь, того самого, из окон которого прекрасно просматривалась ванная Анны.
В приемной клиники молча, не глядя друг на друга, сидели отец и дочь. В неоновом свете ламп их лица казались ледяными, помертвевшими.
Энрико настоял на своем и сам повел Франческу к врачу. Он не стал слушать никаких возражений: если бы с дочерью пошла Роза, она бы уж точно что-нибудь брякнула. А лишних слов говорить не следовало. Нужно все объяснить кратко и убедительно.