Стандинг
Шрифт:
– Во время последнего обхода дверь на первом этаже была закрыта? – с беспокойством в голосе спрашивает директор.
– Да, на два оборота ключа и на засов.
Жестом руки босс отпускает этого перевоплощенного в сторожа упряжного мерина.
– Отсюда напрашивается вывод, что в здание школы снаружи не проникал никто, а это значит, что напал на вас кто-то из своих! – сказал он. – Господа, я проведу небольшое расследова-. ние этого случая, а вас попрошу хранить полную тайну.
Только мы собрались откланяться, как раздается стук в дверь, и в кабинет с шумом вваливается Александр-Бенуа Берюрье. В пижаме, без носков, ботинки
– Господин директор – гремит преподаватель хороших манер, приподняв свою шляпу на три сантиметра, – я пришел, чтобы в надлежащей форме подать жалобу.
Он без приглашения садится, закидывает ногу на ногу. От резкого движения с ноги у него сваливается ботинок.
Нашим глазам открывается нечто непотребное, вызывающее брезгливое чувство. Серая плоская масса, по краям которой расположены пять, разной длины, черных клавишей – пальцы. И все это живет, шевелится, пахнет. А поскольку беда не ходит одна, Берю начинает на наших глазах с ожесточением скрести свою мерзкую конечность. Потрясенный Ракре исполняет нам праздничную фантазию.
– Будьте здоровы, виконт! – говорит ему Толстяк.
Потом, повернувшись к директору.
– Представляете, господин директор, кто-то ночью рылся в моих вещах!
– Что? – испуганно спрашивает директор.
– Что слышите! Я собирался хорошенько соснуть, как вдруг мне показалось, что кто-то бродит по моей комнатенке. Я отдергиваю портьеру и в этот момент слышу стук закрывающейся двери. Я в темпе вскакиваю, бегу к двери и со всего разгона ударяюсь коленом о стол.
Он пытается поднять левую штанину пижамных брюк, но его икра не проходит в нее. Тоща Берю, сообразив, что не сможет освободить снизу свое поврежденное колено, решает сделать это сверху. Без всякого стеснения он спускает свои штаны и показывает колено.
– У меня наверняка произошло внутреннее орошение сибовиса, – ставит себе диагноз Распухший.
Он осторожно поглаживает лапой мясника огромное распухшее, ставшее пунцовым колено.
– Там не меньше канистры жидкости, внутри, – утвердительно изрекает он. – И больно дотрагиваться!
От таких «манер» директор теряет дар речи. Он очумело смотрит на волосатое пузо Толстяка и его мощные слоновьи ляжки.
– Прошу вас, – выдавливает босс.
Берюрье, охая, натягивает штаны.
– После этого удара, когда я выскочил в коридор, – там, конечно, уже никого не было! Поскольку я не заметил ничего странного в своей клетухе, я опять завалился на боковую. И вот, сегодня утром я просыпаюсь и вижу, что в моем чемодане рылись. Выглаженные рубахи скомканы, как тряпки, гспдин директор. Костюмы свалены в кучу на полу. Коробки с камамбером раскрыты! А сам сыр валяется в нательном белье, но это же противопоказано!
Короче, я считаю такие повадки недопустимыми. Я позволю нам заметить, что кроме преподавателя я еще и главный инспектор. Я и мой босс, комиссар Сан-Антонио, мы за последние годы распутали самые запутанные полицейские загадки. Поэтому, если вы захотите, я могу сам заняться расследованием этого дела, я покажу этому шутнику, где раки зимуют!
Он потрясает кулаком, который кажется вырезанным из сердцевины ствола орехового дерева.
– Этим прибором
Он ждет, как прореагирует на его слова директор. Но к патрону уже вернулось обычное самообладание.
– Я лично займусь этой историей, друг мой, – обещает он. – Лечите свое колено, и пусть остальное вас не волнует!
Берю удовлетворен лишь на половину. Он громко шмыгает носом, надевает слетевший башмак и начинает возиться с ширинкой пижамных брюк.
– Как вам будет угодно, гспдин директор, но если вам понадобится подкрепление, не трудитесь вызывать дежурный полицейский наряд, я всегда в вашем распоряжении со всеми принадлежностями.
Мы выходим из кабинета директора. Как и днем, в аудитории, он внимательно, вздернув брови дугой, разглядывает меня.
– Я почти уверен, что мы где-то встречались, – утвердительно говорит он.
Глава восьмая,
Второй урок Берюрье: как воспитывать детей, принятие причастия
Конец дня проходит без происшествий. Мы с интересом слушаем лекции об итальянской забастовке, о регулировании движения на перекрестках, о неисправностях свечи зажигания, об усиленных полицейских нарядах, о поддельных чеках, о правилах стрельбы из пистолета. Я слежу за поведением каждого, но не замечаю ничего необычного. Я и так, и эдак пережевываю странные события прошедшей ночи, но не могу прийти ни к чему определенному. В школе царит полнейшее спокойствие.
После ужина народ изменяет своим привычкам. Никто, как обычно, не идет в телевизионную комнату, хотя сегодня по телеку показывают вымаранный (касторовым маслом) вариант фильма "Рука Насера чувствуется в ударе смельчака', все устремляются в конференц-зал, чтобы послушать вторую лекцию Берюрье. Молва о выразительности стиля лектора разнеслась по всей школе, поэтому сегодня на нее явились и те несколько человек, которые отсутствовали вчера. Все скамейки заняты. Пришлось принести стулья.
Когда мы заявились. Толстяк был уже около своего рабочего места. Я это говорю к тому, что он сидит на стуле и дрыхнет, как сурок, уткнув лицо в согнутый локоть. Шляпа съехала на затылок, и он так громко храпит, что от зависти могут позеленеть все домны фирмы Крезо.
Все чинно сидят на местах, а его Высочество продолжает храпеть. Кто-то громко спрашивает, не наглотался ли он наркотиков или, может быть, его укусила муха це-це. Я советую своим товарищам сымитировать лай собаки, и скоро вся аудитория начинает во весь голос оправдывать свою кличку «легавых». От этого собачьего гама Доктор наконец выходит из обалделого состояния. Он открывает свои гляделки и некоторое время отупело пялится на нас, пытаясь уяснить, где он находится.
Он улыбается нам, сдвигает с затылка на лоб свой картуз и так широко зевает дважды, что у нас при виде его воспаленных миндалин начинает кружиться голова.
– Привет, ребята, – бодрым голосом обращается он к нам. – Я тут вздремнул немного в ожидании вас. Человек дела должен уметь моментально отключаться. Как только зад касается табурета, мои глазенки уже закрываются.
Я прекрасно знаю Берюрье, и по такому началу речи я могу, вам совершенно точно сказать, 'по он прилично принял на грудь. По-моему, он целых день шатался во кабакам Сен-Сира. У Толстого портвейн всегда увеличивает напряжение в цепи. От него исходят тлеющие разряды.