Старая дева Мария
Шрифт:
– Продолжим?
– с приподнятым настроением бросил Виктор, по-хозяйски располагаясь в кабине.
Сейчас он изменился. Его лицо стало сосредоточенным и оттого - еще более прекрасным. Легкая проседь на висках, будто посеребренное воронье крыло, сверкала на солнце. Он включил зажигание, и машина задрожала над далекой столицей.
– Да... с такой махиной мы горы свернем!
– ангельским голосом уже кричал Виктор, - Помните, Мария? Ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру хоть с горчичное зерно и скажете горе сей:"Поднимись и ввергнись гора в море",
– Значит, это вы?
– почти не сомневаясь, спросила Мария.
– Да, Маша, я - ангел, я - свободно парящий над собственной жизнью ангел, но - не Змея, а Господа Бога. Да, я - его слуга, посыльный, а сам он грядет через чрево твое, дабы свершить страшный суд.
– А что же делать мне?
– Смириться и ждать.
– Но как же моя любовь, ведь я люблю Верзяева!
– Да о чем вы, Мария! Опомнитесь! Наступает час битвы, и зло будет повергнуто, а доброта и святость, наконец, обретут бессмертие. Так, неужели, вы выберете Верзяева?
– Верзяева уже выбрал грейдер.
– Грейдер - это же символ, смотрите, что делает вера с человеком.
Земля внизу тоже вздрогнула и потихоньку подалась назад,
– Но почему я?
– спросила Мария, глядя на уплывающую под нож трижды переименованную улицу Горького. Она оглянулась назад, и на месте оранжевого храма, обнаружила серую ровную поверхность.
– Почему Бог избрал меня - простую, бестолковую женщину?
– Из тысяч!
– радостно поддержал сомнения Марии ангел.
– Да, из тысяч и миллионов ничем не примечательных женшин. Ведь та, первая, была особенной.
– Ой-ли?!
– Виктор потянул на себя правый рычаг, и они, проплыв над домом Пашкова и восстановленным Храмом Христа, легли на прямой курс вдоль широкого проспекта, упиравшегося в горы имени Ленина.
– А знаете, Мария Ардалионовна, какая дорога ведет к Храму?
– Комсомольский проспект, - сообразила Маша.
– Верно, - Виктор снова рассмеялся.
– Вот вы говорите, Маша, тысячи, миллионы обычных, бестолковых людей. А она, мол, была растакая-этакая, и всяких чудес и знамений, при ней - масса. Да позвольте ж, спросить, какого чуда вам еще требуется? Каких знамений, если мы с вами и так парим над третьим Римом? Чего еще желать? А понял! Желаете ту самую гору подвинуть. Сейчас, сейчас, газку подбавим, даром что грейдер, да и какой грейдер, смотри - лезвие, будто туполевское крыло.
Виктор лихо вдавил педаль газа, и огромная, высвеченная осенним огнем гора стала стремительно приближаться. Они пролетели над автомобильной пробкой у метромоста, потом заложили вираж, едва не чиркнув по крыше олимпийского стадиона, и пошли по траверсу горы.
– Час близится, сквозь губы цедил Виктор, - даешь Армагедон, ну, положим, пока, дорогая моя, он во чреве, так - лишь Армагедончик, без этих, знатете ли, семи архаргелов, одним обойдемся. Ну-ка, музычку поставим, шестьсот шестедесят шесть килогерц. Он нажал кнопку встроеного "Пионера", и зазвучала ледянящая душу палеонтологическая труба.
– Там, внизу, сплошные дети кокаиншиков, и, первым делом, сдвинем гору имени главного из них. Чего нам понимаешь Варенух с Сердюками
– Сойди гора в море!
– крикнул Виктор.
– Да какое ж это море? Река Москва!
– замирая от резкого снижения, возразила Маша.
– Ха, даром что ли мы каналы строили, прямехенько через шлюзы во все бусурманские моря сойдет. Вот так сель будет!
Виктор запел:
– Отсель грозить мы будем Шведу-Сведенборгу...
– Кто такой Сведенборг?
– спросила Мария.
– Диссидент от религии.
– Он что, не верил в загробную жизнь?
– Ха, - Виктор рассмеялся, - Нет, наоборот, считал, что она уже давно наступила, и все вокруг есть настоящий ад.
Раздался ужасающий скрежет, видно стал крошиться гранитный парапет смотровой площадки. Маша ухватилась за руку Виктора и закрыла глаза.
– Нет раскрой, раскрой прекрасны очи, глянь назад!
– приказал Виктор и больно сжал ее руку.
Маша оглянулась и увидела то же, что и раньше: отвратительно гладкое серое пространство следовало за летящим грейдером.
– Где я?
– спросила Маша.
– В своем сознании, - Виктор осклабился.
– А сознание?
– Н-дас, приехали, железная логика серебрянного века.
– Почему же ты не отвечаешь?
– Потому, что есть теорема Геделя, а, иначе, - все, тупик, или, как в простонародье говорят, силлогизм и свободный полет, а, еще точнее, свободное падение сознания.
– Не понимаю, причем здесь Гедель?
– А при том, что если нет бога, то и нет ответа, а лишь больная тавталогия и еще - свободное падение в пустоту. Вот оно и есть - чудо, катарсис человеческого организма, чем не Маргарита с метлой или Просто Мария с Арнольдом? Глянь, красота беспросветная, чудо пустоты. Где мы, кто мы? Е-ге, погодь, щас лунная дорожка появится, гулять будем, эх, жаль, гармонь забыл захватить, я ведь, Маша, на гармони - мастак, ведь это же настоящее, а не то, что раньше было: Варенуха с Ноздревым. Ведь мы ж не зря из людей манекенов настругали, чего там Шинель? Шинель, понимаешь, прохудилась. Да, а новую-то сперли! Кудесники пера сперли, а оставили нам кокаинщиков заместо человеков. Чего мы боялись снов разума, когда душа не то что уснула, а просто сдохла.
Виктор поднял лезвие, и они легли на обратный курс.
– Гляньте, Мария, какая полоса четкая, а, надо будет, мы и все сравняем, раз такого чуда мало.
– Чудо-то чудо, но какое-то книжное.- Возразила Маша, - А я все-таки обычная советская женщина, ну, может быть, с придурью.
– Насчет нашего полета - это точно. А вот по-поводу советской женщины, вы погорячились, Мария Ардалионовна. Не надо бросаться словами.
Виктор строго посмотрел на Марию и снова стал веселым.
– Странно мне вам говорить такие вещи. Вам, образованной современной женщине, вам ли летающие блюдца да чумаковские крэмы за чудо принимать? Господи помилуй, да вы в этих чудесах сама купаетесь.