Старшина
Шрифт:
И тогда Кацуба пожалел капитана и положил на стол пачку «Дуката».
— Попробуйте.
Хижняк закурил, с удовольствием затянулся и сказал:
— Да, в нашем ПФС таким не разживешься.
— Инвалид один на толкучке торгует.
— Дерет, наверное, три шкуры...
— Ничего, терпимо. На что мне еще тратить?
Капитан посмотрел на висящий танкистский китель и фуражку с черным околышем.
— Храните?
— Нехай висит до своего часа.
Никак не получался у капитана Хижняка откровенный разговор!
— Вы знаете, Кацуба,
— Слушаю вас, товарищ капитан.
— Вы бы с курсантами того... полегче, что ли... А то вы их больно круто взяли... А? Все-таки это, как говорится, авиация. Тут своя специфика в отношениях... Не как в других родах войск.
— Но авиация-то военная?
— Конечно, военная, — излишне торопливо подтвердил Хижняк. — Но вот они скоро у нас летать начнут, а тут... Чего скрывать? Полеты начнутся — каждый день своей жизнью рисковать будут. Это на таком-то удалении от фронта! А потом вы на них поглядите — они же дети совсем еще... Дети, старшина...
... И тогда Кацуба вдруг снова увидел грязную снеговую лужу, обожженного окровавленного мальчишку в слезах — своего башенного стрелка, и услышал его предсмертный захлебывающийся тоненький крик: «Старшина-а-а!»
— У вас есть ко мне какие-нибудь конкретные претензии, товарищ капитан? — холодно спросил Кацуба.
— Да нет, что вы! Я просто так, вообще... — Хижняк загасил папиросу и встал.
Встал и Кацуба. Натянул сапоги, надел гимнастерку и подпоясался ремнем.
Вдвоем они вышли в предбанник. Вскочил дневальный. И в это же время, не замечая ни старшину, ни капитана, совершенно сонный курсант, шатаясь, с полузакрытыми глазами, вышел из казармы. Маленький, худенький, в длинных синих трусах, пилотке и сапогах на босу ногу, курсант являл собою жалкое зрелище.
— Товарищ курсант! Вернитесь, — приказал ему Кацуба.
Ничего не соображавший курсант остановился, откровенно переминаясь с ноги на ногу.
Кацуба подвел курсанта к большому зеркалу.
— Обратите внимание на свой внешний вид, — сказал Кацуба.
— Но я же в уборную, товарищ старшина! — простонал курсант, продолжая свой трагический танец.
— Марш в казарму! Одеться как положено!
Курсант, чуть не плача, побежал в казарму, а Кацуба с капитаном вышли на крыльцо.
— Скоро банный день, — сказал капитан.
— Так точно, — скучно ответил ему Кацуба.
— М-да... — сказал капитан.
В эту секунду мимо них со стоном промчался тот самый курсант. Уже в галифе, гимнастерке, с ремнем. И только наспех замотанные портянки торчали из сапог. Подвывая, курсант исчез в темноте. Капитан посмотрел ему вслед и рассмеялся. Что-то похожее на улыбку выдавил из себя и Кацуба.
— Спокойной ночи, — сказал Хижняк.
— Спокойной ночи, товарищ капитан.
Кацуба вернулся в каптерку, закрыл на крючок дверь и из глубины стеллажа, из-за чистых кальсон и нательных рубах, вытащил початую бутылку
— Спокойной ночи, товарищ капитан. — И снова уселся за стол составлять какие-то ведомости.
Через весь маленький городок эскадрилья шла в баню.
Шла она мимо почты, мимо саманных домиков за глинобитными дувалами, мимо двухэтажных домов старой кирпичной кладки. Вел эскадрилью старшина Кацуба. Вел мимо кинотеатрика с «Джорджем из Динки-джаза», мимо сводок Совинформбюро на стенах, мимо военкомата. Эскадрилья орала:
Жил на свете Джонни-подшкипер,
Плавал семнадцать лет,
Знал заливы, моря, лагуны, Старый и Новый Свет!..
Шла эскадрилья мимо станции и чайханы, шла мимо пристанционного базарчика...
— Старшина! Здоров! А старшина!.. — донеслось от базара.
Кацуба оглянулся и увидел инвалида, торговца папиросами.
— Попов! — крикнул Кацуба, и из строя выскочил сержантик. — Доведите эскадрилью до бани и раздевайте. Там все приготовлено. Я сейчас...
— Слушаю! — И Попов побежал догонять строй.
Кацуба подошел к базарному прилавку и сказал:
— Здорово, браток!
— Ишь, как тебя перекрестили!.. — восхищенно сказал инвалид.
— Не перекрестили, а перекрасили, — усмехнулся Кацуба.
— Один черт, — махнул рукой инвалид.
— Тоже верно, — согласился Кацуба. — Слушай, браток... А чего, эта краля тут больше не торгует?..
— Что за краля?
— Ну, которая тогда патруль звала...
— А, Наташка, эвакуированная... Нет. Она тут бывает редко. Только когда уж больно сильно прихватит. А чего?..
— Да так просто, — сказал Кацуба.
— Ты Наташку не тронь, — сказал ему инвалид. — Она и без тебя нахлебавшая. А ты мне, старшинка, вот лучше чего скажи. — Инвалид воровато оглянулся и зашептал: — Ты там у себя в роте мне какие-нибудь «прохоря» списать можешь? А то глянь, в чем хожу...
Он положил на прилавок ногу в разбитом солдатском ботинке и бурых обмотках.
— А я бы тебе папироски толкал по пятиалтынному...
— Чего ж ты с папиросок-то себе сапоги не купишь?
— Да ты что, чокнулся?! — презрительно сказал инвалид и убрал ногу с прилавка. — Перво-наперво у меня коммерция, сам видишь, мелкая... А за сапоги две — две с половиной тыщи не греши — отдай! А во-вторых... — И замолчал.
— А во-вторых? — сказал Кацуба.
— А во-вторых, я человек пьющий, — сказал инвалид печально. — И мне без этого никак нельзя. Я да шнапс — вот и вся семья... «А без шнапсу жизнь плохая, не годится никуда!..» — вдруг лихо пропел инвалид с тоскливыми глазами.
Кацуба вытащил два рубля и положил их на прилавок. Взял у инвалида одну папиросу из открытой пачки и закурил.
— У тебя размер какой? — спросил Кацуба.
— Обыкновенный, — оживился инвалид. — Сорок два...
— Ладно, придумаем что-нибудь, — сказал Кацуба. — Бывай. — И пошел.