Стать огнем
Шрифт:
Окруженная стариками, Нюраня не поддавалась их унынию и радостно встречала каждый день. Утром щебетала как птичка, вечером, усталая и возбужденная, засыпала с улыбкой на губах. Она была счастлива: красива, молода, влюблена и мечту имела. Бегала в сенник на тайные свидания с Максимкой Майданцевым. Про их тайну знало все село, ждали, когда наконец поженятся.
– Нюрань, когда поженимся? – спрашивал очумелый от поцелуев Максимка.
– Ты ж знаешь, – жарко и мелко дышала разгоряченная Нюраня.
– Знаю, на дохтора желаешь поехать учиться. Ну, допустим, выучишься, а потом что?
–
– Это когда ж «тогда» будет?
– Не знаю! Чего пристал? Максимка, я про женские половые органы все знаю, а про мужские Василий Кузьмич мне ничего не рассказывал. Покажи, а?
– Нюр, ты дура? – возмущался Максимка. – Покажи ей!
– Это просто органы тела.
– Иди у быка смотри на органы.
– Вряд ли у тебя как у Буяна, – хихикала Нюраня.
– Проказница! – целовал ее Максим. – До чего ж ты меня измучила!
Она взяла с него обещание, что в своих ласках он не перейдет последнюю черту. И делала все, чтобы его к этой последней черте подтолкнуть.
Когда Максим совсем терял разум, дрожал, стонал и рычал, Нюраня принималась твердить:
– Ты слово дал! Ты обещался!
Максим с рыком откатывался, зарывался головой в сено. Нюраня не знала, радоваться ей или печалиться, за черту хотелось отчаянно.
– Не обижайся, ну! – толкала она его в плечо.
– Отстань!
– Ты же комсомолец!
– Ага! Я по такому случаю еще в партию вступлю и буду на свиданки к тебе приходить с партбилетом в зубах!
Максим, по сибирским меркам, был невысок – ростом с Нюраню, а той пяти вершков не хватило до двух метров. Стройный и красивый до бабьей смазливости, он, однако, не производил впечатления избалованного женским вниманием повесы. Смотрел на собеседника прямо, серьезно и отчасти хмуро, словно давая понять, что шутки шутить с ним не стоит, что решения он принимает не с бухты-барахты, а тщательно продумывая, и заставить его изменить решение очень непросто. Когда же Максим улыбался и его красиво очерченные губы растягивались, обнажая крепкие, частоколом подогнанные зубы, а в серых глазах плясали искорки, на ум приходило: «Улыбкой одарил». Откуда-то ведь возникло это выражение – очевидно, от лицезрения улыбок таких вот сильных и добрых людей.
В селе он был завидным женихом. Девки по нему сохли, но это значения не имело, гораздо важнее, что его хотели бы получить в зятья родители девок. При взгляде на этого парня опытным глазом становилось ясно: со временем он станет надежным, верным, сильным и добрым, справедливым и щедрым мужиком. Но родителям девок на выданье оставалось только вздыхать, сожалеючи, – Максимка Майданцев крепко присох к Нюране Медведевой.
Она полюбилась Максимке не только потому, что была хороша собой, – девок смазливых в селе и округе навалом. Хотя Нюране вслед даже старики языками цокали и головами качали – ладная кобылка! У Нюрани была мечта, портившая Максимке жизнь, но и поднимавшая его избранницу на высоту, недоступную другим сельским девушкам, на чьих лбах крупными буквами было написано желание выйти замуж, нарожать детей и стать хозяйкой своего дома. Это стремление делало их застенчивыми, ограниченными
Нюраня была свободна духом, открыта, но не проста. Весела, но умела притворяться опечаленной какой-нибудь Максимкиной провинностью, и он каждый раз попадался на эту удочку, выпытывал, клялся, убеждал в своей любви.
Слово «любовь» для обозначения чувства одного человека к другому в крестьянском обыденном общении практически не встречалось. Парень мог сказать девушке, что сохнет по ней, что она его зазнобила. Вместо «Я люблю тебя», он говорил: «Давай поженимся» или «Сватов жди». Любовь встречалась в пословицах: «была бы рожица, любовь приложится», «любовь не волос, скоро не вырвешь», и еще в религии – евангельская любовь.
У Нюрани это слово применительно к их отношениям не сходило с языка. «Наша любовь» была для нее как волшебный замок, куда они улетали «на крыльях любви», чтобы насладиться «эликсиром любви» и надышаться «эфиром любви». Максим, поначалу ошалевший от этих книжных слов, со временем тоже пришел к убеждению, что их любовь – исключительная, другой такой не бывает, подарок небес.
Восторженность Нюрани мирно уживалась с проказливостью и затейливостью. Максим не знал, чего ждать от любимой чертовки, и скучать ему она не давала.
Пришла на свиданку грустная, по рукам его бьет, обнять не разрешает, голову в сторону отворачивает.
– Нюрань, ты чего?
– Ничего!
– Обидел кто?
– Да.
– Имя назови! Из родных или чужой?
– Я думала, он родной, а он чужой, оказывается.
– Это кто? – терялся Максимка. – Как зовут?
– Сам знаешь.
Так несколько минут, пока Максимка не выпытал имя обидчика и его вину.
– Ты! Потому что ты меня не любишь! – выпалила Нюраня.
– С чего тебе в голову взбрело? – поразился Максим.
– Я знаю точно.
– Всем сердцем тебя люблю!
– Не по-нас-то-я-щему!
– А как надо по-настоящему?
– Когда любят, не спрашивают.
И снова он принялся засыпать ее вопросами, а Нюраня увиливала от прямого ответа.
Максим уж до белого каления дошел, когда она призналась:
– Ты меня не любишь по-настоящему, потому что не пишешь мне стихов!
– Чего-о-о? – вытаращил он глаза.
– Когда любят, посвящают стихи! – авторитетно заявила Нюраня.
– Кто?
– Пушкин, например. Или граф Толстой.
Про Пушкина Нюраня услышала от Василия Кузьмича. Он как-то сравнил резьбу по дереву, выполненную Еремеем Николаевичем, с любовной лирикой Пушкина. И прочитал несколько стихотворений, «Я помню чудное мгновенье…» в том числе. У Нюрани чудных мгновений было много, а стихи отсутствовали. Настоящая любовь должна быть со стихами, решила она. Графа Толстого приплела за компанию, для внушительности списка.
– Я! – ударил себя в грудь Максим – Не граф и не Пушкин! Я Майданцев!