Стать огнем
Шрифт:
– Да, не терплю! Неудачники унылы, занудливы и постоянно твердят о несправедливостях, учиненных по отношению к ним. И потом они мне кажутся… – Елена Григорьевна кокетливо повертела в воздухе пальчиками, подыскивая слово. – Они мне кажутся… заразными!
– Прям ни дать ни взять Бетси Тверская, – вдруг обронила Марфа, ставившая грязную посуду на поднос.
Камышины уставились на прислугу в немой оторопи.
– Вы читали «Анну Каренину»? – спросил Александр Павлович.
Марфа пожала плечами. Он уже знал этот жест – мол, чего о глупостях спрашивать, чего про безделицы толковать?
– Однажды, – Елена Григорьевна обратилась к мужу, – Марфа поправила поэта Безпамятного, когда он неверно
– Энтот поэт хотел ваше пальто, Александр Павлович, умыкнуть, – не утерпела Марфа. – И кашне! В пальто уж руки совал, а кашне вокруг выи своей бесстыжей лихо намотал. Едва содрала с него. С тех пор прячу по середам вашу одёжу верхнюю на кухне. У нас в селе таких поэтов розгами принародно воспитывали. – Подхватив поднос, Марфа вышла из гостиной.
– Мы столько лет говорили о народе, о его самобытности, благе, сломали тысячи копий, высмолили вагоны папирос, – задумчиво произнес Александр Павлович, – но, по сути, свой народ не знали. А когда этот народ революционной волной вынесло на один с нами горизонт, стали зажимать носы – воняет.
– Народ в лице Марфы, в единичном варианте, я принять готова. Алекс! Я уже несколько минут держу папиросу, а ты не подносишь мне огонь.
– Извини! – Он чиркнул спичкой. – Мне кажется, что Марфа тебя любит больше, чем меня.
Вырвавшаяся фраза была глупой, детски ревнивой и выдавала Александра Павловича с головой, но Елену Григорьевну нисколько не насторожила.
– Конечно, Марфа меня обожает. А ты знаешь человека, который питал бы ко мне иные чувства? – жеманно скривилась она.
«Я! – хотелось воскликнуть Камышину. – Я давно тебя не обожаю!»
Он натянуто улыбнулся, как бы признавая ее сокрушительное очарование.
– Как-то я слишком много выпила, – продолжала Елена Григорьевна. – Ах, вино здесь преотвратительное!
– И нанюхалась порошка, которым тебя снабжает Сорока?
– Чуть-чуть. Не перебивай, пожалуйста! За чем-то отправилась на кухню. В голове сумбур. Там Марфа, женщина-гренадер, раскраснелась у плиты. Я к ней близко-близко подошла, погладила по плечам и по груди…
Камышин не сумел совладать с лицом, его перекорежило.
– О, не злись! – проворковала жена. – Нарушая все правила интриги, я тебе заранее скажу, что кончилось все невинно. Так слушай! «Я ведь вам нравлюсь?» – спрашиваю Марфу. Она – «дык, дык» свои, ты понимаешь. «А знаете, – говорю, – что случается связь не только между мужчиной и женщиной, но и между двумя женщинами?»
Камышину хотелось придушить жену, стиснуть пальцами ее хрупкую шейку и услышать хруст позвонков.
– И что же Марфа? – натянуто ровным голосом спросил Александр Павлович.
– Ах, как мило! Ты меня ревнуешь! Я думала, шекспировские страсти давно в прошлом, мой Отелло.
– И каков финал этой пошлой сцены? – повторил вопрос Камышин.
– Марфа сказала, что-де слышала про непотребства, которые с бабами в тюрьме случаются, но я-то и она-то не кандальницы! – колокольчато рассмеялась Елена Григорьевна.
Камышин встал, с шумом отодвинув стул. Вышел, ни слова не сказав.
Жена продолжала заливаться смехом.
Александр Павлович Камышин происходил из небогатых разночинцев. Отец – мелкий чиновник в провинциальной судебной палате, мать – из семьи дьякона заштатной церквушки. У них было семеро детей, четверо мальчиков, Александр – последний перед тремя девочками. Жили бедно, скудно, но приветливо, и атмосфера в семье была доброй, сердечной. Родители смысл жизни видели в детях, в их развитии, духовном и умственном. Возможно, поэтому таланты детей рано раскрылись, упрочились. Между собой братья и сестры были очень дружны, хотя не обходилось, конечно, без потасовок и
Казенный кошт – единственная возможность учиться, но чтобы иметь право на стипендию, ты должен быть первым. Не спать, зубрить и зубрить – получить отличные оценки. Быть первым – качество, не присущее им от рождения, в семье подшучивали над выскочками, но ради осуществления мечты стоило развить в себе честолюбие.
Один за другим, сначала братья, потом сестры оказались в петербургских учебных заведениях. Родители помогать, естественно, не могли. Государство помогало тем, что не брало платы за учебу и давало скудную стипендию, которой хватало на хлеб и квас. А еще надо было платить за жилье, покупать учебники, студенческую форму. Впрочем, форму покупали за бесценок – старую, от богатеньких студентов. Сестры ее мастерски штопали, а то и перелицовывали, корпя ночами, в кровь искалывая пальцы, протыкая иголками добротное сукно.
Они были нищи, вечно голодны, но дружны, молоды, и родители были еще живы. Рассорили их революционные идеи, точнее – отдалили Александра, который, единственный, не принял марксистского учения. Он не верил в социалистическую революцию, а верил в промышленную. Сначала нужно с помощью машин избавить людей от черного рабского труда, а потом разбираться, кто каких потребностей заслуживает.
К моменту вынужденного переезда в Омск у Александра остались только брат и сестра. Остальные сгорели в революционной топке – от пуль на баррикадах, от штыков в Гражданскую войну, от тифа. Родители не вынесли последовавших один за другим ударов судьбы, умерли.
Александр познакомился с Еленой, когда заканчивал Технологический институт и уже точно знал, что пойдет работать на Путиловский завод. Там он проходил практику, там его знали и ждали. Безбедное житье было не за горами.
Елена поразила и очаровала его, как если бы он увидел экзотическую бабочку, порхающую на чердаке.
Бабочкой она была скорее ночной – одетая в черно-белое, газовое, струящееся, одуванчик волос и глубокие серые тени, нарисованные вокруг глаз. Чердак – большая комната Елены в родительской квартире (папа – генерал старинного обнищавшего рода, мама – из купчих, томная и постоянно жалующаяся на мигрени). По стенам висела мазня современных художников, в плохо убранной комнате на пыльных плоскостях уродливо кривились пузырчатые скульптурки, в которых с трудом угадывались изогнутые в ненатуральной истоме дамы и мужики, покореженные открывшейся им драмой мысли.
Вся эта ирония по отношению к Елене и ее обители пришла позднее. Когда же Александр Камышин случайно оказался в салоне Елены Прекрасной, он был раздавлен, сражен, убит. В первый вечер что-то малораздельно вякал, ночью плохо спал, притащился на следующий день и в последующие являлся, благо приглашений не требовалось, оглядывался, присматривался.
Елена была неземной женщиной, он таких не встречал и об их существовании не подозревал. Справедливости ради надо сказать, что никто, хоть чем-то похожий на Елену, ему так и не встретился.