Статьи и речи
Шрифт:
Пока мы так стояли и смотрели, подошел рабочий, прилично одетый, судя по виду - каменщик.
– Страшное зрелище, сударь, - сказал он, прикоснувшись к моему плечу, и притом в христианском государстве!
– Страшное, страшное, мой друг, - ответил я.
– Часто, возвращаясь с работы, я вижу еще худшую картину. Иной раз я насчитывал их пятнадцать, двадцать, а то и двадцать пять человек. Ужасное зрелище!
– Поистине ужасное, - произнесли мы с приятелем разом.
Постояв с нами еще немного, прохожий
Мы же чувствовали, что не можем уйти так, ничего не сделав; это было бы бесчеловечно. Как-никак с нами посчитаются больше, чем с простым рабочим. Мы постучали в ворота Работного дома. Когда старый нищий-привратник открыл их, я не стал мешкать и вошел, так как прочитал в его слезящихся глазках намерение не впустить нас. Мой товарищ не отставал от меня.
– Будьте любезны вручить эту карточку начальнику Работного дома и передать ему, что я хотел бы поговорить с ним, - сказал я.
Мы находились как бы в крытом проходе, и старый привратник, взяв мою карточку, направился по нему вглубь. Не успел он, однако, подойти к двери, расположенной слева от нас, как кто-то, одетый в плащ и шляпу, выскочил из нее с проворством человека, который привык каждую ночь отбиваться от докучливых нападок.
– Ну-с, господа, - заговорил он громким голосом, - что вам угодно?
– Во-первых, - начал я, - сделайте одолжение - взгляните на карточку, которую держите в руке. Может быть, вам знакома моя фамилия?
– Фамилия знакомая, - сказал он, поглядев на карточку.
– Хорошо. Я всего лишь намерен задать вам прямой вопрос, обещаю держаться в рамках вежливости и не намерен ни сердить вас, ни сердиться сам. Было бы глупо, если бы я вздумал упрекать в чем-либо вас лично, я и не упрекаю. Я могу быть недоволен системой, которой вы поставлены управлять, но вместе с тем я понимаю, что вам предписано выполнять известные обязанности, которые вы, без сомнения, и выполняете. Надеюсь, вы не откажетесь ответить мне на кое-какие вопросы.
Мой тон его, видимо, успокоил.
– Хорошо, - сказал он, - отвечу. Что же вы хотели бы знать?
– Известно ли вам, что на улице находятся пятеро несчастных?
– Я их не видел, но вполне допускаю, что это так.
– То есть, вы еще сомневаетесь в этом?
– Нет, нет, нисколько. Их могло бы быть и намного больше.
– Кто они - мужчины? Или женщины?
– Скорее всего - женщины. Возможно, что две-три из них там с прошлой и позапрошлой ночи.
– Вы хотите сказать, что они там проводят всю ночь до утра?
– Весьма возможно.
Мы переглянулись с моим спутником, а начальник Работного дома поспешно добавил:
– Господи боже мой, но что же мне-то делать? Что я могу? Здесь все переполнено. Здесь всегда переполнено, всякую ночь! Ведь должен же я в первую очередь предоставить места женщинам с детьми, правда? Не прикажете же выгонять их?
–
– Ладно!
– сказал он и снова утихомирился.
– Я только хотел спросить вас, - продолжал я, - известно ли вам что-либо дурное об этих пятерых несчастных, что сидят на улице?
– Я не знаю о них ровно ничего, - сказал он, энергично махнув рукой.
– Я спрашиваю вот почему: мы хотим дать им немного денег на ночлег, но только в случае, если они действительно бездомные, а не воровки. Вы ведь не утверждаете, что они воровки?
– Я ничего о них не знаю, - повторил он, отчеканивая слова.
– Иначе говоря, сюда их не впускают оттого только, что дом переполнен?
– Да, оттого, что дом переполнен.
– А если бы им удалось сюда попасть, они здесь получили бы лишь ночлег да кусок хлеба на завтрак - так?
– Это все. Решайте сами, сколько им дать. Но имейте в виду, кроме того, что я вам сейчас сказал, я ничего о них не знаю.
– Разумеется. Мне больше ничего и не надо знать. Вы ответили на мой вопрос вежливо и охотно, и я вам очень за это благодарен. Я ничего плохого не могу о вас сказать, напротив. Покойной ночи!
– Покойной ночи, господа!
И мы снова очутились на улице. Мы подошли к куче тряпья, самой ближней к двери Работного дома, и я ее потрогал. Она не шелохнулась.
– Скажите, - спросил я, наклонившись к женщине, - почему вы лежите здесь?
– Потому что меня не берут в Дом.
Она говорила слабым, глухим голосом, в котором не оставалось ни малейшего оттенка любопытства или воодушевления.
Она сонно смотрела мимо меня и моего спутника, на черное небо и падавший дождь.
– Вы и прошлую ночь провели здесь?
– Да. Всю ночь. И позапрошлую ночь тоже.
– Вы знаете кого-нибудь из тех, кто лежит рядом с вами?
– Я знаю ту, что лежит через одну от меня. Она была здесь в прошлую ночь и сказала мне, что она родом из Эссекса. Больше я о ней ничего не знаю.
– Итак, вы здесь провели всю прошлую ночь. Ну, а днем вы тоже были здесь?
– Нет. Не весь день.
– Где же вы были весь день?
– Ходила по улицам.
– А что вы ели?
– Ничего.
– Послушайте!
– сказал я.
– Вспомните. Вы устали, и я вас разбудил со сна, и вы, может быть, не знаете, что говорите. Что-нибудь-то вы ели сегодня! Вспомните, ну!
– Ничего я не ела. Только объедки, корочки, две-три корочки, которые мне удалось подобрать на рынке. Да вы поглядите на меня!
И она обнажила свою шею, которую я тотчас же прикрыл.
– Если я вам дам шиллинг на ужин и ночлег, вы найдете, куда пойти?
– Да.
– Идите же, ради бога!