Стая
Шрифт:
Но и винтовку малокалиберную Матвей взял с собой — негоже по тайге без оружия ходить, мало ли что… Да и свежатинки какой-никакой промыслить не мешает, кто знает, как у Федора сегодня дело повернется. И вот поди ж ты — вспомнил, что так и не выбрал времени пристрелять винтовку, вполне прицел сбиться мог после долгой дороги…
Ну, не возвращаться же теперь… Матвей присмотрел стоящую наособицу березку: невысокую, но с толстым и каким-то искореженным, перекрученным стволом — настоящую инвалидку древесного царства, не то молния в нее когда-то угодила, не то другая беда стряслась… Прицелился метров с двадцати пяти в черную метину на белом стволе. По уму-то для стрельбы по белке или соболю
И тут же, едва пулька в березу ударила, — порскнуло из-под корней огненно-рыжим… Колоно?к! Ну красавец… Белки к сентябрю еще лишь вполовину перелиняли, шерсть пятнистая, серо-рыжая, соболь тоже не до конца в зимнюю шубку обрядился — а этот пострел раньше всех поспел. Ну что, коли так — можно и почин сезону устроить…
Колонок, не догадываясь, что его шкуркой решил Матвей счет добыче начать, далеко не ушел — пробежал низом метров пять-шесть, на другую березу взмахнул, в развилке сучков затаился… Да разве ж затаишься в такой-то шубке? Молодой, знать, непуганый.
Матвей, не сводя глаз с колонка, торопливо дернул затвор мелкашки. Новый патрончик вставлять начал — не идет! Что за… Бросил под ноги, второй патрон достал, в патронник пихнул — опять не идет! И третий не пошел… Тут уж поднял винтовку к глазам, осмотрел внимательно. Вот оно что… Впопыхах потянул за ручку затвора резко, сильно чересчур, — да и оторвал донце у гильзы. А сама так в патроннике и осталась. Попробовал Матвей ножом ее выковырять — и так, и этак — не идет, проклятая. Пока возился, колонка и след простыл.
Пришлось патроны, под ноги брошенные, собрать, и на зимовье возвращаться, там-то уж нужный инструмент имелся… Открыл сезон, называется… С праздничком вас, Матвей Северьянович! С Днем Знаний! Будете знать, как на охоте горячиться, да как с мелкашкой непроверенной из дома выходить…
Пошел по новой на путик, делать нечего, но настроение уж не то, конечно… И как день начался, так весь и пошел, — наперекосяк. Дважды поднимал рябчиков, и перелетевших аккуратно скрадывал, — да и промазал оба раза. То ли глаз уж не тот, то ли рука подводит, шестьдесят третий год пошел, не шутка. А может, просто разволновался с тем колонком, расстроился…
Винтовка, кстати сказать, била как надо — как раз посередь той отметины, куда целился, пуля и угодила.
Чтобы отвлечься от промахов, в себя прийти, сладил Матвей пасть новую, долго возился, топором стучал, с отвычки-то… Дальше пошел — а неудача не отвязалась, следом тащится. Сначала косулю нашел задранную — вернее, малые от нее остаточки. Осмотрел дотошно, понял: задрала козу рысь. Но эта кошка лесная та еще барыня — съест немного, самое лакомое, и больше уж к туше не возвращается, свежатинку промышляет. А доела рысью трапезу росомаха, дважды приходила. Вот уж не было печали… Нет хуже зверя для промысловика: наглая и прожористая, повадится шляться по путику, так уж не отвяжется, — капканы и ловушки до самой последней обчищать будет… Прям как тот хохол из анекдота — что не съест, то надкусает. Придется первым же делом сходить по ее душу, вместе с Федором и собаками.
Дальше и того хуже. Напоролся на косуль — неожиданно для себя, не скрадывая: поднялся на увальчик, краснодневкой и лабазником заросший, — вот и они, четыре козочки да рогач старый… Всего-то в полусотне шагов. Не видят Матвея — известно всем, слабовато у дикой козы зрение, нюхом да слухом от врагов стережется.
А надо сказать, что однозарядная мелкашечка ТОЗ-16 на косулю ну никак не рассчитана. Из нее белку и других пушных зверьков бить хорошо, рябца наповал кладет, а даже
Конечно, на медвежью охоту с таким несерьезным калибром Матвей Полосухин не пошел бы, и другим бы не посоветовал: даже если прострелит пулька из усиленного патрона мишку, — он, хоть и навылет прошитый, успеет из охотника люля-кебаб сделать, не такое останавливающее действие у мелкашки, как у карабина… Однако Матвей как-то зимой, лет десять уж тому, обнаружил, что оголодавший медведь-шатун повадился шляться по путику, да капканы проверять, — ну и стрельнул в него издалека таким вот боеприпасом. И рана смертельной оказалась, через два дня нашел по следу, благо снегопада не случилось, едва поспел — волки уж попировать возле туши топтыгина собирались…
Были у Матвея и сейчас с собой патроны, для крупного зверья переделанные. Но — на дне рюкзака с десяток, в тряпицу завернутых. Кто ж знал, что косули таким дуриком подвернутся? За ней, за косулей-то, порой находишься-набегаешься, полдня истратишь… Полез в рюкзак, да пока доставал и разворачивал… То ли шумнул невзначай, то ли рогач унюхал наконец человека, — загекал тревожно, да и ломанулся с козами сквозь кусты, только их и видели…
Матвей, понятно, с того момента патроны свои особые под рукой держал, но с косулями больше не встретился.
Не заладился день, что тут скажешь…
Так и повернул к зимовью пустым — гораздо раньше, чем намеревался поначалу. Незачем в такой день судьбу пытать, все равно толку не будет… И на обратном пути ничего под выстрел не подвернулось. Одна надежда: Федор с дробовиком да с обеими собаками сегодня ходил, — может, и добыл мясца, разговеются…
Но лишь подходя — последний распадок пересечь осталось — понял Матвей: настоящие-то неприятности сегодня еще и не начинались. А теперь вот начались.
Со стороны зимовья ударили выстрелы, причем не дробовик Федора, — автоматные очереди: одна, вторая, чуть погодя третья. И тут же — собачий визг, истошный, предсмертный.
Матвей, как шел, так и рухнул. Быстренько отполз в сторону. Прислушался — нет, никто его не заметил, свинцом встречать не готовится. Свои дела у зимовья творятся, нехорошие дела, гнусные…
Подрагивающими руками перезарядил винтовку — понятное дело, каким патроном. Тем самым, что на крупного зверя. По беде и против двуногого хищника сгодится. О том, кто лиходействует у избушки, ломать голову Матвей не стал. Придет время — увидит. Может, урки беглые, вертухая завалившие и автоматом разжившиеся. Может, солдатик какой — по мамке иль по любушке-зазнобушке затосковал, и так уж закручинился, что караул весь штабелем положил, да с оружием к дому подался, — и теперь, от крови опьяневший, любого встречного пристрелить готов. А может, кто и похуже, — самый разный народ в нынешнее время по тайге шастает…