Стая

Филиппович Александр Сергеевич

Задолго до рассвета Витька вышел во двор во всем охотничьем, в плаще и в телогрейке. С рюкзаком и ружьем в чехле. Гранат визгнул от восторга, но Витька был отменно на лицо сейчас строг и не улыбнулся.

Они прошли на станцию по спящим, тихим улочкам поселка. Утренник выдался морозен, клочья мертвой травы скованы инеем, и Витькины шаги по стылой земле отдавались далеко и гулко, точно шел он по асфальту.

В пригородном поезде, который прибывал из города в этакую рань лишь затем, чтоб на обратном своем пути подобрать из деревень и поселочков рабочих людей и успеть свезти их всех в город к началу

заводского дня, народу почти не было, и они с Витькой забрались в темный вагон. Облюбовали пустое купе, и, привязав его, Граната, к стойке лавки, Витька отвалился в угол и сдвинул на глаза шапку.

Взобравшись на лавку напротив и в столик упершись лапами, Гранат выглянул в окно. Поезд тронулся. Мимо проплыли станционные фонари, и свет от них скользнул по купе. Но вот их не стало, и с обеих сторон пути сплошняком пошел худой, болотный лес, в котором невозможно было пока различить отдельные деревья. И Гранат задремал.

Только на остановках он, кладя на столик лапы, смотрел теперь, что за окном происходит. Но за окном вагона все стояла ночь и ничего особого не происходило. Лишь одинокие дежурные встречали на перронах поезд, затем поднимали сигнальные свои флажки, подавая команды ехать дальше, и паровоз исполнительно гудел, стравливая пар, и вагоны сдвигались с места. Сквозь клубы пара и дыма купе некоторое время еще освещали пристанционные фонари, и снова становилось темно, пусто, тревожно, лишь перестук колес заполнял гулкий порожний вагон и поскрипывали деревянные, по-старинному еще масляной краской крашенные лавки…

Когда приехали на нужный перегон, Витька быстро собрался, расчехлив ружье и изготовив его к охоте. За все утро не сказал он ни слова, кроме как когда покупал билеты. Ни разу не назвал его даже по имени — Гранатом.

Здесь, куда они прибыли, укрывал землю мокрый снег, вероятно выпавший с вечера. У леса, слабо освещенные пристанционными фонарями, поблескивали темными окошками в землю вросшие избы. Витька отстегнул поводок, и они тотчас зашагали прямиком через пустырь к тем избам, проследовали мимо них и вступили в лес.

Светать начинало.

Но они все продолжали идти просекою до полного света, пока не показалось ненадолго и само солнце, вскоре вновь, однако, скрывшееся за облаками, затянувшими небо на весь день. Было мягко, влажно, и снег стаял на плешинах и косогорах, и с деревьев срывались повсюду тяжелые, громкие капли.

Наконец взошли на холм, поросший лиственничным густяком, с полянами меж густяка и папоротников, где в камнях залегали на дневки зайцы. Вдалеке с высокой и одинокой листвянки снялся глухарь и потянул в сторону высоко над лесом, старинный и огромный, как дирижабль.

С этого холма открылись взгляду и другие бесконечные холмы, у подножий своих затянутые по низинам болотистыми лесами, которые, смыкаясь меж собою, тянулись как бы беспредельно, не нарушаемые никаким жильем, пока не сливались неразличимо в единое целое с туманным и серым горизонтом.

Не прошли и двух десятков шагов, как подняли зайца. Он снялся среди камней, в несколько отчаянных прыжков достиг низкого густяка и скрылся в нем.

— Гранат! — от волнения и азарта хрипло вскрикнул Витька. — Грана-ат!..

И, залившись свежим и радостным лаем, Гранат тотчас и легко взял след. Гон оказался недолгим,

как, впрочем, и всякий первый. Вскоре услыхал Гранат и близкий выстрел, затем почти тотчас — другой, и, выскочив на ту же поляну, с какой потянул след только что, Гранат увидел Витьку. Присев на камень, закуривал он уже, и подле его ног лежал на боку еще теплый косой, закинув за спину морду и мертво оскаливая желтые резцы, по которым на слежавшиеся листья стекала свежая кровушка.

Витька разрешил Гранату помять слегка тушку, а затем сунул добычу в рюкзак.

Через густяк перешли они на другую поляну, с которой подняли еще зайца. Витька и его сшиб тоже на первом кругу.

Затем они еще не раз поднимали зверей с лежек, и Гранат вел их подолгу, по нескольку кругов, но выстрелов не раздавалось все, и постепенно песня становилась у него все более тяжела и хрипла. Наконец, самовольно бросив в болоте очередной гон, Гранат возвратился к месту, откуда они с Витькой этот последний начали. Витьки на месте не оказалось, и Гранат, передохнув немного на мху возле камней и уняв тем возбуждение гона, прислушался, не слыхать ли поискового Витькиного посвиста. Но лес стоял вокруг затаенно тих.

Сделав круг, Гранат отыскал Витькин след и помчал вдогон.

Нагнал он Витьку уже почти возле самого поселка, когда в просветы меж деревьями замаячило здание станции. Гранат залился было счастливым лаем, но Витька обернулся резко, схватясь почему-то за ружейный ремень. А следом отпрыгнул вдруг за сосну у дороги и вскинул стволы. Первый заряд прошел мимо, ворохнув на земле слежалые листья. Гранат взвизгнул от недоумения и испуга, тут же услыхал и второй выстрел и метнулся тогда в сторону, волоча простреленные лапы, и скрылся, по счастью, в болотнике. Он слыхал позади щелк перезаряжаемого ружья и еще два выстрела, в угон друг за другом сделанные, слышал, как на излете прошли над ним заряды, сшибая с сосенок хвою. И забился-затих меж кочами, слившись потаенно с пожухлой болотной травой своею бурою шерстью. Прислушался, как Витька устремляется за ним.

Но Витька пробежал в стороне мимо, держа ружье наизготове, красный, злой, мокрый… Не было снега, стаял он за день вовсе, а без снега редкий человек умеет понимать в лесу следы, и, покружив вдалеке, Витька убрел, видно, на станцию, торопясь к поезду. Гранат, ткнувшись в траву мордой, завыл тогда от неутихаемой, непереставаемой боли в перешибленных лапах, которая пришла к нему тотчас, едва миновала опасность погони…

Он попробовал ползти к жилью, запахи которого его достигали, но сил не было. Он слабел, проваливаясь временами в короткую дрему, а очнувшись, принимался выть от бессилия, следя за перелетавшими вокруг него с дерева на дерево воронами и сороками, которых становилось миг от мига все больше.

В сущности, он уже подыхал, когда набрел на него человек в черной железнодорожной шинели и с такими же, что и у Витькиного отца, седыми щеками. Прежде всего дал он Гранату хлеба, а Гранат, испугавшись, что человек вот-вот уйдет и опять его одного бросит, подтянувшись из последних сил, лизнул сапоги незнакомца.

Но человек этот не бросил его. Он, напротив, оттащил его на руках к себе, в одну из тех заветных изб на краю леса, мимо которых с пригородных поездов охотники проходили к далеким холмам…