Стая
Шрифт:
Ну а Василий…
Да ведь так и не узнал он Гришку тогда на делянках, посчитав его какой-то другой, в работах с детства заморенною клячей, только по совпадению масти и имени, а не по судьбе — Гришкою! А впрочем, он всегда считал себя человеком в совершенстве практическим и ловкачом даже в известной степени, потому и вовсе не до воспоминаний-лирики ему будет, так как энергично
А все же нет-нет да ведь и измучивали его иногда сны-воспоминания: как по гулкой лесной дороге мчался он, проносился некогда в легком возке, как нес его по лунному-то свету серый в яблоках мерин, от ночной прохлады сильно дышавший паром и жарко обдававший запахами крепкого рабочего пота. Да-а, посещали его по ночам время от времени такие-то все виденья. И, пробудившись от таких лихих наваждений, Василий вставал с постели, а испив воды, остужающей организм, а следовательно — и чувства, выговаривал жене, что чего-то, поди, не ладно она ему пищу готовит, и живот ему оттого давит, а все нутро «изжога жгет»…
Через неделю после того, как Гришки не стало, пришли плотники разбирать конюшню, которую решили в заводоуправлении ни к чему более не приспосабливать. Работали они, однако, недолго, полдня всего, да и то больше перекуривали, и потому, когда их всех отозвали на какой-то другой, более срочный объект, они успели лишь кровлю с крыши скидать.
А к апрелю из жилой половины, пристроенной к конюшне, съехал и Фалей, насовсем заколотив на прощание окошки. Про то ж, что планировали конюшню ломать, вскорости начальники позабыли, видать, и она, конюшня-то, так и стоит доныне, выставив из себя вверх все более огнивающие от непогод стропила, по которым, как только наступает лето, начинают зеленеть мхи и бойкие, заброшенные на верхотуру травки. Разве что детишки забредают теперь в эти развалины иногда, играя в детские свои
Затаясь в каком-нибудь укромном уголке, чтобы обхитрить своих сотоварищей, сопливенький, расквасивший от волненья роток, этакий вот шпион-разведчик представит вдруг что-нибудь обязательно таинственное и необыкновенно страшное, что, наверное, давным-давно происходило в этих порушенных срубах, когда не были они еще развалинами, а были жильем и конюшней, да и заозирается тогда вокруг и завздрагивает, когда от какой-нибудь досочки отвалится отгнившая щепочка и вниз просыплется вместе с коричневой трухой, или же когда от ветерка, ровно на птичьем каком наречии, застрекочет в бревнах обрывок давешней газетки. Вот уж когда станет жутко так жутко! Потому что подо все эти развалинные вздохи, шумы и скрипы да под шелесты ветерков обязательно представится что-либо именно редкостное, происходившее будто бы некогда в этих стенах с лошадями и людьми, присматривавшими за лошадями, и уж наверняка не представится живому детскому воображению никакой обыкновенности.
Посидит в своем укромном тайничке-укрытии этакий-то разведчик да и вдруг, игру нарушив всякую, выберется на свежий воздух из тенистых и прохладных развалин. Просморкавшись, пальцами поочередке зажимая ноздри, — эх и зябко же сидеть было! — свистнет он своих товарищей, все еще поеживаясь от видений-привидений, которые там, в конюшне-то, ему примерещились. А когда сбегутся всполошенно его друзья-товарищи («Ты, Вовка, чего вышел, а? Нашел чего тама?»). прищурится он на свет солнышка да и скажет:
— А ничего тама! Надоело мне тама просто… Лучше айдате-ка, ребя, купаться!
И все они тогда, воины такие-то да шпионы-разведчики, припустят согласно на болота, к старым торфяным выработкам, на озерки, обгоняя в пути друг дружку и на ходу придумывая себе какие-нибудь новые — или военно-партизанские, или же современные — игры и забавы.
Вот и останется старая конюшня снова наедине сама с собой, храня обыкновенные свои тайны обыкновенных жизней, какие всегда хранят в себе любые вещи или строения.