Стая
Шрифт:
— Почему же и организации не солгать, в воспитательных целях, конечно?
— Думай, что говоришь!
— Я думал, не беспокойтесь. Я много думал.— Карцев резко смял шапку на коленях, на бледных щеках пятнами проступил румянец.— Все лгут! Всюду! Никому теперь не верю! Никому!..— Голос его прервался.— Раз со мной... такое случилось. Ложь все!..
В глазах Онищенко вспыхнул гнев, губы упрямо сжались.
— Никто у нас не учит лжи,— сурово произнес он.-— Партия...
Карцев запальчиво перебил его:
— Я не о партии.
— Вот видишь!
Виктор сидел, еле сдерживаясь, чтобы не вмешаться в спор. С особым интересом следил он теперь за Карцевым. Ведь парень, пожалуй, действительно ничему и никому не верит. Это тоже одна из глубинных причин преступности, вообще-то говоря. Аморален мир, значит, могу быть аморален и я. Но у этого парня не только безверие, у него злость. Он считает, что в отношении его, лично его, тоже поступили аморально, несправедливо. Как же так?
И, словно читая его мысли, Онищенко сказал:
— Ты говоришь, что не совершал никакого проступка, что это ложь. Так?
— Да, ложь!
— Ты парень умный, докажи мне это. Я пока сомневаюсь.
— Вы не были на собрании, вы не знаете, как было дело! — запальчиво воскликнул Карцев.— Впрочем, я вам могу сказать, как было дело. Тогда ночью, в общежитии, мне не отдали ключ, я его отнял. Я хотел выпроводить ту девчонку. Но она спала как убитая, как я ее ни тряс. А в комнату лезли подвыпившие ребята. Я их выгнал и запер дверь. Тут она подняла крик, и сбежался народ. Вот и все. Но они поняли все, что случилось, по-своему и мне не хотели верить. А потом было уже поздно что-нибудь доказывать.
— То есть как это «было поздно»? — спросил Онищенко.
— А так. Мне сказали, что решение все равно менять нельзя, это подорвет авторитет. И наша институтская газета — это уже попало в газету! — ни за что не даст опровержения... Вот так всегда...
— Не обобщай на основании одного факта,— строго сказал Онищенко.— Так не делают. А насчет случая с тобой... Мы, пожалуй, еще раз все проверим. Хорошо, что встретились и потолковали... Да, обязательно проверим.
— Не нужно мне ваших проверок! — истерично воскликнул Карцев.— Плевал я на них! Сыт вашей принципиальностью по горло! — он вскочил с места.— И издеваться не позволю! Все! Я пошел!
Он как-то странно всхлипнул и выскочил за дверь.
— Ну и парень,— недоуменно развел руками Онищенко.
— Погоди, погоди,— быстро произнес Виктор, подбегая к окну.
Он увидел заснеженный пустырь и какие-то строящиеся в отдалении дома.
Тогда Виктор выбежал в коридор и толкнул противоположную дверь. За ней оказалась большая комната, уставленная столами. Под недоуменными взглядами находившихся там людей Виктор подскочил к окошку.
Как раз в это время из подъезда показался Карцев. Торопливо нахлобучив шапку, он побежал по протоптанной в снегу тропинке. На тротуаре остановился, озираясь по сторонам, потом махнул рукой и устремился
Виктор впился в него глазами.
— Ну, конечно,— прошептал он.— Тот самый...
Никогда еще Виктор не ждал Устинова с таким нетерпением, как в тот вечер. Наконец, открылась дверь, и он увидел плечистую фигуру друга.
— Ну?
Глеб неторопливо подошел к своему стрлу, присел и устало провел ладонью по волосам, потом сказал:
— Задал же ты работку.
— Сочувствовать я тебе буду потом,—нетерпеливо ответил Виктор.— Что узнал?
— Кое-что узнал.
— Да не тяни ты, черт! Рассказывай! Только все по порядку.
— По порядку? — усмехнулся Устинов.— Пожалуйста. В общем, встретились они и сели в троллейбус.
— Так-так. Ну?
— Ехали-ехали...
— Говорили о чем-нибудь?
— Тот только спросил: «Чего там было?» А Карцев зло ответил: «Разговор был». А тот смеется, подлец. «В пользу бедных?»—спрашивает.
— Ну, а Карцев? — заинтересованно спросил Виктор.
— Зыркнул глазами и молчит. Тот пристает: «За Советскую власть агитировали?» А Карцев ему насмешливо: «Много ты в Советской власти понимаешь». Нет, знаешь, он парень неглупый. Мне даже понравился. Но тот —лоб, я тебе скажу.
— Кто он такой?
— Вот слушай. Доехали они, значит, до дома, где Карцев живет, и простились. Долго чего-то спорили. Отношения у них, видно, не ахти какие. Потом Карцев домой пошел, а тот...
— Ну, ну...
Устинов поморщился.
— Ты спокойно слушать можешь? Что это, я не понимаю, за нервы у тебя.
— Да ты, кому хочешь, их вытянешь. Говори быстрее.
— Быстрота нужна не в этих случаях. Одним словом, тот в другой подъезд зашел. На втором этаже позвонил и медовым таким голосом спрашивает: «Галя дома?»
— Галя? Та-ак. А потом?
— Потом через полчаса вышел. И домой поехал.
— Куда?
В этот момент дверь открылась, и вошел Бескудин.
За столом у себя в кабинете он всегда казался массивным, солидным и даже старым, особенно когда надевал очки, чтобы прочесть какую-нибудь бумагу. А на самом деле это был невысокий худощавый человек лет сорока пяти, подвижный, быстроглазый, светлые редкие волосы, зачесанные гладко назад, курчавились на висках.
Увидев Устинова, он быстро, словно спеша куда-то, сказал:
— Прибыл, значит. Докладываешь уже. Уже докладываешь?
Устинов, привстав, смущенно откашлялся, собираясь что-то ответить, но его опередил Виктор:
— Мы как раз к вам собрались, Федор Михайлович. Интересные данные по той группе.
— Ах, все-таки собирались? Ну, так вот, я сам пришел.
Бескудин расположился за столом Устинова, оперся локтями, собираясь слушать, но туг же, словно спохватившись, вытащил из кармана пиджака папиросы и зажигалку, положил перед собой и сказал, приняв прежнюю позу: