Стая
Шрифт:
Виктор даже боялся поверить, что появилась первая ниточка. По опыту он уже знал: то, что идет само в руки так быстро, с такой легкостью, чаще всего оказывается несущественным и может лишь увести в сторону от главного. Чаще всего, но порой...
И Виктор слушал, стараясь не упустить ни одной детали, запомнить каждое слово. В его работе все может пригодиться, и наперед в ней ничего предсказать нельзя. Потом встал и сказал, что хочет расспросить ту женщину о вчерашней драке.
— Зоя, говорите, ее зовут?
Молодая женщина, мерно
— ...Ударил, понимаете, и идет прямо на меня как ни в чем не бывало! Я ему говорю: «Ты как смеешь драться, паршивец эдакий!» А он...
— Это вы взрослому человеку так? — удивленно спросил Виктор.
— Сопляк он еще, а не взрослый человек! А мне говорит: «Ты, тетка, помалкивай». Ну, тут уж я...
— Постойте! Но какой же он был из себя?
— Как так—какой? — Женщина на секунду задумалась.— Ну, длинный, в клетчатом пальто, чернявый такой, наглец.
— В шапке? — на всякий случай спросил Виктор.
— Ага. В черной такой «москвичке».
Виктор только пожал плечами. Ведь обе женщины видели одного и того же человека. Как же можно так по-разному описывать его?
— А куда этот парень пошел, вы не заметили? — спросил он.
— Как он мне такое сказал, я его за рукав хвать! Я эту шпану, слава богу, знаю. На заводе у нас тоже водятся. Ну, а он вырвался и бежать.
— Куда?
— А вон туда, к троллейбусной остановке. Потом видит, что я за ним бежать не могу — наследник-то мой при мне,— она указала на коляску,— так еще остановился, папиросы покупал.
Женщина разрумянилась от волнения, глаза ее заблестели, а рассказ свой она сопровождала такими энергичными жестами, что Виктор с улыбкой подумал, глядя на нее: «Ну, эта спуску не даст».
Подошел Федченко:
— Ну, налюбезничались? — добродушно прогудел он.— Какого я тебе, Зоя, кавалера привел, а?
— Вы бы его года два назад привели,— засмеялась та.— А сейчас я для него безопасная.
Выйдя на улицу, Виктор сказал:
— Погодите, я сейчас.
Он подошел к табачному киоску. Федченко видел, как он нагнулся к маленькому окошку, что-то спросил, потом обошел киоск и скрылся за маленькой дверцей.
Тут только Федченко смог наконец собраться с мыслями. Появление Панова обеспокоило его. Выходит, он, Федченко, проморгал какую-то группу? Быть того не может! Глупая баба чего-то наплела, а эти развесили уши. Чуткость, видите ли, проявляют. А спрос в случае чего с него. Ну, нет. Если что и есть, то он сам докопается и все оформит как надо.
Прошло минут пятнадцать, прежде чем Виктор вернулся. Вид у него был усталый и недовольный. Федченко с напускной тревогой спросил:
— Ты чего это?
— Мистика,— усмехнулся Виктор.— Чистая мистика. Та тетка,— он кивнул головой на киоск,— тоже вспомнила этого парня, она даже видела, как он вырвался от Зои. И что вы думаете? Она дает совершенно другие приметы! По ее словам, он невысокий, в кожаном пальто, лицо круглое,
— М-да,— неопределенно проговорил Федченко.— И в самом деле...
— Это просто становится интересно. Какой-то трансформатор попался. Артист.
Федченко снисходительно покачал головой.
— Тут, милый человек, ничего интересного нет. Ошибаться все могут. А ребята эти... Ну, повздорили, дал один другому по роже. До группы еще далеко.
— Вы думаете, далеко? И что же вы предлагаете?
— Давай-кэ я этого Тольку к себе вызову. Нажму, как полагается. И все-то он мне расскажет.
— Сомнительно. На этот счет у меня другая мысль есть.
— Как знаешь,— буркнул Федченко и насмешливо прибавил: — Ты же философский университет кончал. Тебе в нашем деле виднее.
Глава II. ЧП В ИНСТИТУТЕ
— Зачем тебе туда ездить? — быстро и строго спросил Бескудин.— Зачем? Тебе не старые, тебе новые его связи надо изучать, новые.
Виктор стоял на своем.
— Без старых не поймешь и новых, Федор Михайлович.
— Опять философствовать? — Бескудин подозрительно посмотрел на своего молодого сотрудника.— Опять?
Внешне совсем неприметный паренек этот Панов. Среднего роста, худощавый, на узком лице светятся, просто освещают его большие серые глаза, то лукавые, бойкие, то задумчивые, глубокие. Светлые, золотистые волосы падают косым треугольником на лоб. Да, если приглядеться, то Панов этот только с первого взгляда неприметный. И мысли у него часто интересные бывают, неожиданные для Бескудина. Но философствований его он в рабочее время побаивается.
— Я и не философствую,— покрутил головой Виктор.— Мы говорим — преступность. Пытаемся разобраться в причинах. Особенно у молодежи. Говорим, допустим, семья. Неблагополучная, конечно. Или, там, пьянство. Или отсутствие здоровых интересов. Причины этой преступности?
— Ну, причины. Хотя и не все перечислил. Не все.
— Ладно. Но вот пьянство, допустим. Ведь оно, я вам скажу, и причина и следствие.
— Чего следствие?
— Вот именно! Чего следствие — пьянство?
— Слушай,— не выдержал Бескудин.— Я тебе серьезно говорю: ты хоть в рабочее время не философствуй. Понял? Не философствуй. Дел тут и так невпроворот, а ты...
— Да не философствую я, Федор Михайлович! Я же докопаться хочу. Вот хоть в случае с этим Карцевым. Мало узнать его теперешние связи. Надо еще выяснить, как они возникли. Вот почему меня эта институтская история интересует. Тем более девушка там замешана. Что за девушка?
— Узнаешь эту историю, а потом дальше копаться начнешь,— усмехнулся Бескудин.— А что еще до нее было? Знаю я тебя.
И сразу пожалел о своей шутке, потому что Виктор вздохнул и ответил совершенно серьезно:
— Надо бы. Ведь еще Макаренко писал: человек вое-питывается до пяти лет, потом он уже перевоспитывается.