Стая

Григорьева Ольга

— Кто? — повторил Бьерн. Пошевелил рукой. Слабый светлый луч коснулся золота, прыснул бликом в глаза старику.

— Хаки, — буркнул тот.

— За что?

— За услугу.

В нежелании старика говорить угадывалось нечто большее, чем просто обида. Похоже, он побаивался рассказывать о той услуге, взамен на которую получил свое сокровище.

— Какую услугу? — Бьерн не опускал руки. — Говори, или…

Он размахнулся в сторону кустов. Старик подпрыгнул, заверещал:

— Нет! Не надо! Я все скажу, херсир! Хаки искал Сигурда Оленя, спрашивал — где

обычно тот охотится…

— И? — вмешался Кьетви. Старикашка потупился, замялся.

— Ишь, как над стариком измывается, ирод, — засопел над ухом Избора Латья. Он до сих пор не мог простить хирдманнам Орма разграбление Альдоги и смерть жены. Шел вместе с ними, сидел у одного костра, ел одну еду и даже разговаривал, но при случае непременно подмечал в них что-нибудь дурное. То повадки у них не те, то шутки не веселы…

Латья подался вперед, намереваясь остановить неправедный суд над старым человеком. Избор отвел локоть в сторону, остановил дружинника. Склонился к его уху, шепнул:

— Не лезь. Они знают, что делают.

— С каких это пор? — обиделся Латья, однако вмешиваться в разговор не стал. Вмешался Кьетви.

— Отдай ему монету, Бьерн, — устало выдохнул он. — Дела Хаки — не наши дела…

— Ошибаешься, Кьетви, — ярл покачал головой. — Кажется, ты говорил, что Хаки напал на вас на Бегне, у Ворот Ингрид? А всю свою добычу Белоголовый оставил в усадьбе Сигурда Оленя? Так зачем же Сигурд мог понадобиться Хаки?

В груди Избора тупо ткнулось и застыло сердце. Дыхание перехватило. Оказывается, Бьерн не просто плутал по чужому лесу. Вот куда они шли! В усадьбу какого-то Сигурда, где Белоголовый оставил…

— Там княжна и княжич… — шепот Латьи перебил мысли Избора, зато восстановил дыхание. Избор отмахнулся от дружинника.

— Зачем Сигурд понадобился Берсерку? Говори. — Бьерн вновь повертел в пальцах отобранную у старика монету. Тот засуетился, подпрыгнул, поко-силен быстрыми выцветшими глазками на молчаливых воинов, покусал губу. .

— Говори! — Опасения за оставленную в усадьбе Сигурда добычу насторожили Кьетви. Он потянулся к поясу, взялся за рукоять меча.

Лесовик съежился, втянул голову в плечи, скривил губы, словно собираясь плакать. Голос неожиданно стал тонким и писклявым:

— Пусть херсир пообещает не трогать меня! Тогда скажу.

С надеждой взглянул на Бьерна. Протестующие жесты Кьетви не возымели успеха — Бьерн кивнул.

— Клянись Одином! — осмелел старикашка. Перетоптываясь мелкими шажками, он умудрился умять вереск на три шага вокруг Бьерна. Зеленые влажные веточки стыдливо пригнулись к земле, стремясь избежать его узких грязных ступней.

— Ты утомил меня… — Бьерн размахнулся.

— Не-е-т — завизжал старик и быстро затараторил: — Он искал место, где можно застать Сигурда врасплох, когда тот поедет охотиться. Я показал…

— Ах ты! — Лезвие меча Кьетви сверкнуло в солнечных лучах, но так и не опустилось, замерло над головой вставшего пред стариком Бьерна.

— Убери оружие, Кьетви. Я обещал, — сквозь зубы процедил ярл.

— Но Хаки не нужен Сигурд, ему

нужна наша добыча! Он напал на нас в Воротах Ингрид, прошел по Бегне и наконец выследил, где Орм оставил добычу! — Острие меча неровно подрагивало перед лицом Бьерна. — Ты же знаешь, что Сигурд всегда охотится один или берет только двоих воинов. Хаки со своими берсерками зарежет его; и усадьба Оленя станет для Хаки легкой добычей!

— Перестань, Кьетви. Убив старика, ты не спасешь ни своего добра, ни Оленя, — охладил урманина Бьерн.

Блестящее лезвие нырнуло в ножны.

— Ты изменился, сын Горма…

— Бьерн Убийца Воинов, сын Горма? — пискнул лесовик. В блеклых глазках отразился ужас. Старик съежился, будто надеялся скрыться от ярла в низком, утоптанном вереске. Похоже, даже монета его перестала интересовать.

А в голове Избора металось множество мыслей — о нежданной близости сестры и брата, о странном страхе лесовика перед Бьерном, о Хаки Берсерке, которого княжич никогда не видел, о том, что Бьерн пытался подло воспользоваться отсутствием Белоголового и забрать его добычу, пока тот воюет за Черного конунга, опять о Гюде и Остюге… Хотелось схватить старика, тряхнуть, выкрикнуть ему в лицо: «Веди же нас к этому проклятому Сигурду! Веди быстрее!»

— Отведи меня туда, где Хаки будет ждать Сигурда, — прервал мысли княжича ровный голос Бьерна.

— Но… — пискнул старик.

— Ты знаешь меня и все-таки споришь? — усмехнулся Бьерн.

Ловко подбросил монетку. Золотинка блеснула в воздухе, легла в ладонь ярла, скрылась в складках его пояса:

— Я верну тебе монету и разрешу жить, если ты отведешь нас.

Старик не верил. Избор видел это по его глазам и трясущимся рукам. Даже его распухшие колени дрожали, будто листья осины на ветру. Но он хотел жить, и капля надежды все-таки теплилась в его груди, прячась под зубастой волчьей мордой.

— Хорошо, — тихо пропищал он. — Я отведу…

Старикашка шел споро, слишком споро для такого доходяги. Перескакивал молодым козлом через поваленные деревья, расплескивая стремнины, переходил ручьи, подобно большому жуку на четвереньках пролезал меж опущенных над оврагами ветвей. Бьерн не отставал от него, а прочие, даже длинноногий Кьетви, почти бежали, лишь изредка переходя на шаг.

Задыхаясь и обливаясь потом, Избор поднырнул под свесившуюся до земли еловую ветку, угодил ногой в рытвину, споткнулся, упал. Сзади на княжича налетел Тортлав, рухнул сверху, выругался:

— Какого хрена ты тут разлегся, князь?

Не отвечая, Избор вылез из ямы, попробовал встать. Ступню прострелила боль. Охнув, княжич взмахнул руками, ненароком оперся на плечо вылезающего следом Тортлава. Урманин отпрянул:

— Какого рожна?..

Заметив гримасу боли на безусом лице княжича, смягчился, посочувствовал:

— Это все поганец лесной тролль. Он кого хочешь загонит. Ладно, если еще в глушь не заведет. Хотя Бьерна-то он побоится обманывать.

Продолжая болтать, Тортлав сам подставил княжичу плечо, подхватил под руку.