Стефан и Долбиков
Шрифт:
Сказал:
— Жить, Максим, я стану в деревне, в Ивановке. А где точно — еще не решил.
Максим облегченно вздохнул. Взял бутылку, на радостях решил налить еще.
Стефан накрыл стопку ладонью.
— Мне не надо. Я от этого дела отвык.
8
— Вот что, дети, — говорила Ульяна, туго завязывая на затылке уголки косынки, — дядя Стефан будет жить у нас.
— Пока, — добавил Стефан.
— Сколько хочется, хоть всегда.
Сидели ужинали. Картофельная похлебка сегодня не пошла.
Ульяна восседала на конике, справа от нее, на широкой лавке, переглядывались и перешептывались дети: четырнадцатилетний Лешка, его погодок Петька, десятилетняя Клава и самый маленький — восьмилетний Вовик.
Стефан сидел напротив них — на скамейке. Подметил: ребята не обрадовались известию, но и не нахмурились. Только самый смелый Петька спросил:
— А окна бить не будете?
Даже при слабом свете коптилки, сделанной из снарядной гильзы, было заметно, как вмиг покраснело лицо Стефана. Глянь-ка, уж сколько времени прошло, а они, ребятишки, помнят о его безобразиях!
Стефан опустил голову. Сказал, облокотясь на стол:
— Ума, Петюшка, набираются не только в детском возрасте. Мне кажется, поумнел за эти годы и я…
Ульяна начала было стелить постель Стефану на лежанке, но он категорически отказался:
— Чего это я хозяйку буду выживать?
— Так ложись на приступке.
— Не беспокойся, я уже присмотрел себе местечко, — в пуньке. Там солома, мягко — как барин буду.
— Озябнешь, зори ведь холодные.
— Я закаленный. Дай мне лучше попонку, подушку и чекмень какой-нибудь укрыться.
Спал Стефан первую ночь после долгой разлуки с родной стороной сладко и тревожно. Чистым — не барачным — воздухом дышалось легко и свободно: не мешал чужой храп или сонный разговор. Стояла благостная тишина.
Но несколько раз он вздрагивал: то ему казалось, что на него падает свежеспиленная сосна; то приснилось, будто по выходе из ворот тюрьмы, уже с документами на руках, он запутался в мотке колючей проволоки; то ему почудилось, что за ним гонится потревоженный в берлоге медведь, и Стефан, утопая в глубоком снегу, напрасно пытается от него убежать; медведь уже за спиной, он страшно ревет… Стефан, вздрогнув, проснулся.
У соседей ревела голодная корова.
Слез с постели, натянул сапоги.
Уже рассвело. С нижних сучьев ракиты, стоявшей возле пуньки, Ульяна ломала тонкие ветви — козе. Скоро уже начнут пасти скот, а трава пока только проклюнулась, ее гуси с трудом щиплют, а про коров, лошадей, коз и овец и говорить нечего. Но последние деньки живут они на голодном пайке, еще неделька — и выйдут на вольный корм.
— Как спалось? — подала голос Ульяна.
— Отлично.
— Отдыхал бы еще.
— Сколько можно?
Из трубы пахнуло древесным дымом. «Значит, Ульяна уже давно встала, а я лежу, — укорил себя Стефан. — Привык по часам вставать, забыл, что в деревне встают по солнышку… Кстати, труба покосилась, потрескалась, надо ее перекласть, а то, не дай бог, и пожар может случиться.
Начал оглядывать двор и везде замечал ветхость, запустение. Трудно Ульяне без мужика. Да еще целыми днями пропадает на работе. Угораздило ее попасть в председатели колхоза. Отнекивалась, говорит, со слезами отказывалась, а бабы на собрании насели: «Ты у нас самая грамотная, женщина уважаемая, некого больше». — «Да лучше мужика». — «Кого?» — «Максима». — «Он жадный, про себя наперед думает, а не про людей». Так при Максиме — он тоже был на собрании — без обиняков и сказанули.
В первую очередь, определял себе работу Стефан, после ремонта трубы нужно вырыть новый погреб, старый вот-вот завалится. Дальше: дверь в закуте на одном навесе держится; доски на крыльце подгнили; у кур насест не закрывается, хорь беспрепятственно может залезть; торф у Ульяны кончился, а дров в запасе нет; можно спилить на дрова старую ракиту, что возле пуньки; тем более что летом она затеняет часть огорода и сада…
Работы, короче, невпроворот.
— А чего ты огород не пашешь? — спросил Стефан, когда Ульяна вернулась от козы.
— На чем пахать, Стёж? — удивилась Ульяна. — Тут колхозное поле хоть бы как поднять. Спасибо, у кого есть личные коровы, помогают.
— А трактора?
— Прислал МТС один колесник, а он борозду прошел и поломался.
— Да… — почесал затылок Стефан. — Ладно. Лопаты есть?
— Есть. Две, а третья без ручки.
— Сделаю. Сегодня начнем с ребятами копать. Откуда велишь начинать?
— От пуньки — тут грядка у меня… А только куда ты торопишься? Отдохнул бы еще день-другой, — просительно сказала Ульяна.
— Это мне-то, здоровому мужику, отдыхать? — усмехнулся Стефан.
Ульяна махнула рукой: дескать, как знаешь, ты теперь в дому главный хозяин, И тоже улыбнулась, обнажив красивые белые зубы.
9
Все четверо ребят ходили в школу, и помощи от них Стефану было мало. Копал он огород, считай, в одиночку. Работал почти не отдыхая, неистово, с наслаждением. Соскучился по земле, по крестьянскому труду и теперь, казалось, отводил душу. Три Ульяниных курицы и петух прямо из-под лопаты хватали красных червяков и мгновенно проглатывали их. Стефан иногда не зло отпугивал кур: «Кыш, черти! Ай без голов охота остаться?» А сам понимал их жадность: «Надоели вам, поди, сырые бураки, разговляйтесь вкуснятинкой».
Земля была мягкой, поддавалась легко, и Стефан вонзал лопату одними руками, не помогая ногой. Вскопав сотку-полторы, сразу же и скородил деревянными граблями. Знал: высохнут комья, с ними будет трудно справиться.
Работал с утра до ночи. Прибегавшая на обед Ульяна упрашивала его не надрываться:
— Что люди подумают? Запрягла, скажут, мужика и покурить не разрешает.
А Стефан только рукой в ответ махнул:
— Пусть брешут. На каждый роток не накинешь платок.
За два с половиной дня огород был вскопан, и Стефан предложил начать посадку картошки.