Стена
Шрифт:
– Алевтина Олеговна!
– радостно заорал Семен, даже со стула привстал, это ж я, Семен Пахомов!..
Но Алевтина Олеговна не услышала его, да и сам Сенька себя не услышал, как будто и не орал он вовсе, а лишь подумал о том. Хотя - голову на закланье!
– в голос вопил...
Странное какое явление, решил он задумчиво. Видать, тишина во сне стала тугой и плотной, _материальной_ тишина стала. Как вата.
А над Алевтиной Олеговной ехал на стуле тихий пенсионер Коновалов, с которым Семену доводилось, бывало, пропустить в организм пузырек-другой, но - давно, в доуказные времена, теперь-то Коновалов спиртного в рот не берет, бережет организм...
Сенька подставил ладонь: _тишина_ ощутимо легла на нее, потекла между пальцами, холодила. Облизнул губы: вкус у _тишины_ был мятный, с горчинкой, колющий - как у всесоюзно известных лечебных конфет "Холодок".
А на других лентах смирно ехали другие знакомцы Семена - милые и немилые соседи по дому, _содворники_, если можно так выразиться. Вон чета артистов-эстрадников из первого подъезда. Вон - братья-близнецы Мишка и Гришка, работяги с "Серпа и молота" - из двенадцатого. Вон - вся семья Подшиваловых, папа-писатель, мама-художница, дети-вундеркинды, дед ветеран войны - из третьего. Вон - полковник из пятого подъезда, тоже с женой, она у него завклубом где-то работает. А дальше, дальше плыли в спокойствии чинном прочие жители родного Сенькиного дома, плыли, скрываясь в тумане, будто всех их подхватил и понес куда-то гигантский конвейер - то ли на склад готовой продукции, то ли на доработку - кому, значит, гайку довинтить, кому резьбу нарезать, кому шарики с роликами перемешать.
Интересное кино получается: все с семьями, все, как в стихах, с любимыми не расстаются, а он один, без Ирки! И Алевтина без своего благоверного. Почему такая несправедливость?
Оглянулся Сенька - вот тебе и раз! Позади, в нижнем ярусе, едут двумя сизыми голубками его Ирка и Алевтинин очкастый, сидят рядышком, хорошо еще - тишина близкому контакту мешает! Как это они вместе, они ж не знакомы?..
Хотел было Сенька возмутиться как следует, встать с треклятого стула, спрыгнуть на нижний ярус, физически разобраться в неестественной ситуации, но кто-то _внутри_ словно бы произнес - спокойно так: не шебуршись понапрасну, Семен, не трать пока силы, пустое все это, ненастоящее, не стоящее внимания. А где стоящее, поинтересовался тогда Семен. И тот, внутри, ответил: впереди.
И успокоился Сенька во сне, перевернулся с боку на бок, ладошку под щеку удобно положил.
А туман впереди рассеивался, и стало видно, что все транспортеры стекаются к огромной площади, похожей на Манежную, стулья с лент неизвестным образом сближаются, выстраиваются в ряды, будто ожидается интересный концерт на свежем воздухе. Сенькин стул тоже съехал в соответствующий ряд, прочно встал - справа Алевтина Олеговна концерта ждет, слева - пенсионер Коновалов.
Какой же концерт в такой _тишине_, удивился Сенька, да и сцены никакой не видать...
Но тут впереди возник репродуктор-великан, повис над толпой на ажурной стальной конструкции, похожей на пролет моста, кто-то сказал из репродуктора мерзким фальцетом:
– Раз, два,
– Все, что с вами произойдет, - с вами давно произошло. Все, что случится, - случилось не сегодня и не вчера. То, что строили, - строили сами, никто не помогал и никто не мешал. А не нравится - пеняйте на себя. Впрочем...
– тут бас замолк, а мерзкий фальцет вставил свое, явственно подхихикивая:
– Погодите, строители, не расходитесь. Еще не все.
А пока - гимн профессии, - и пропел без всякого присутствия музыкального слуха, фальшивя и пуская петуха: - Я хожу одна, и что же тут хорошего, если нет тебя со мной, мой друг...
Но в репродукторе зашипело, зашкворчало, громко стрельнуло. Усилитель сдох, ошалело подумал Сенька.
– Прямо апокалипсис какой-то, - возмущенно сказала Алевтина Олеговна. Я в этом фарсе участвовать не хочу.
– Выходит, можно разговаривать!
– обрадовался Сенька, вскочил с места, закричал:
– Ирка, Иришка, ты где?
– А ну сядь, - одернул его за трусы старик Коновалов.
– Сказано же: еще не все.
Но Сенька ждать не хотел. Он начал пробираться вдоль ряда, наступая на чьи-то ноги, опираясь на чьи-то плечи, слыша вслед ворчанье, кое-какие ругательства, в том числе и нецензурные. Но плевать ему было на отдавленные ноги, на соседей его недовольных, Сенька и наяву не слишком-то с ними церемонился - подумаешь, цацы!
– а во сне и подавно внимание не обращал.
– Ирка!
– орал он как оглашенный, - отзовись, где ты?
Но не отзывалась Ирка, не слышала мужа. Наверное, занес конвейер ее невесть куда - может, в бельэтаж, а может, и вовсе на галерку.
А туман опять сгустился, укрыл спящих, отделил их друг от друга. Туман буквально облепил Сенькино лицо, туман стекал холодными струйками по щекам, по шее, заплывал под майку - она вся промокла насквозь. Сенька, как пловец, разгребал туман руками, а он густел киселем, и вот уже мучительно трудно стало идти, а кричать - совсем невозможно.
– Ирка! Ирка!
– Сенька выдавливал слова, и они повисали перед лицом прихотливой туманной вязью, буквы налезали одна на другую, сплетались в узоры, а нахальные восклицательные знаки норовили кольнуть Сеньку - и все в глаза, в глаза. Он отщелкивал восклицательные знаки пальцами, они отпрыгивали чуток - и снова в атаку.
А голос из репродуктора грохотал:
– Ищите друг друга! Прорывайтесь! Не жалейте себя! Выстроенное вами да рухнет!.. И опять фальцетик нахально влез:
– Ой, не смогут они, ой, сил не хватит, ой, обленились, болезные, привычками поросли...
– Ирка!
– прохрипел Сенька.
А тот, тайный, внутри его, сказал тихонько:
– Неужто не сможешь, Сеня? А ну, рвани! И Сенька рванул. Разодрал руками сплетенные из тугого тумана слова, нырнул в образовавшуюся брешь, судорожно вдохнул мокрой и горькой слизи, выхаркнул ее в душном приступе кашля...
И увидел свет...
И ослеп на мгновение от резкого и мощного света, но не успел испугаться, потому что сразу же услышал внутри себя удовлетворенное:
– Теперь ты совсем здоров.
Сенька поверил тайному и открыл глаза. В комнате горела люстра, а Ирка сидела на стуле перед кроватью и плакала. Слезы текли у нее по щекам, как туман в Сенькином сне.
– Ты чего?
– Сенька по-настоящему испугался, во сне не успел, а тут сразу: уж не случилось ли что?
– Почему рев?