Стена
Шрифт:
— Садись, воевода, садись. Нельзя тебе себя не беречь, лекарка верно сказала. К тебе пришел увериться, что рана твоя не опасна.
Женщины с поклоном вышли.
— Молюсь об одном, — продолжал Шеин, — чтоб, пока крепость еще стоит, еще может стоять, у меня были силы сражаться.
Архиепископ улыбнулся:
— Я это знаю, Михаил. И еще вот что тебе скажу… Только недавно записи свои делал, упомянул про это. Отовсюду доходят до нас вести: поднимается гнев в народе русском! Готов он встать супротив захватчиков, готов. И в пример люди тебя ставят. Тебя, Михайло Борисович. О том
— Думаешь, могут еще нам на помощь прийти?
Владыко не отвел взгляда.
— Бог ведает. Мало у нас сил. Если продержимся до лета, то и слава Богу! Но к этому времени помощь не поспеет.
— Ты полагаешь, в Москве не будет восстания? Мне доносили, что там…
— И мне доносили. Но слишком сильна боярская измена. Всего скорее, поднимется рать где-нибудь подале от Москвы. На Волге, может?
— Ну, оттуда точно сюда не поспеть, — вздохнул Михаил. — Не на крылатых конях летаем, на простых ездим. Но не думай, владыко, не разочаровал ты меня. Я ведь понимаю, что мы не помощи ждем, сами другим подаем помощь.
— Вот это я и хотел сказать тебе, чадушко! Решил я, воевода, что настало время. Ныне свои закрома открыть собираюсь. Хранил на самую крайность, берег, сам зерна лишнего не взял. А теперь пора.
— Думал тебя об том просить, да не посмел, — кратко сказал Шеин и, приподнявшись с кресла, крепко обнял отца Сергия.
Колдырев и Майер застали Шеина уже одетым, более того, вновь облаченным в доспехи — все последнее время Михаил в них только что не спал. При нем находились молодой стрелец с перевязанной рукой да неизменный Логачев.
— Что прикажешь, Михайло Борисович? — вместо друга спросил Фриц, когда четверо сели вокруг стола, а стрелец остался возле дверей. Он столько раз слышал эту фразу, что научился произносить ее уже без всякого акцента.
— Разговор у нас не закончен остался, — ответил Михаил. — Кажется, будто давно был… Но договорить надо. Давай, Гриша, — что хотел сказать…
Колдырев мрачно кивнул, да так и остался сидеть с опущенной головой, глядя в стол.
— Англичанин еще хотел признание сделать, но это нашего дела не касается… А дело наше такое. Как могло случиться, что полтора года крысу изловить не удается? Полтора года! Ну, догадались, в конце концов, что подьячий мог разговоры подслушивать. Мог. И план крепости он сумел бы, пожалуй, из твоего кабинета выкрасть да срисовать, а после на место положить… И по подземному ходу, что ведет, может, где-то из-под терема за крепость, королю отнести мог. Возможно, если б мы Клима взяли, он бы нам много рассказал. Но едва его раскрыли, едва Лаврентий за ним людей послал, как он — р-раз, и неведомо отчего упал да разбился! Разыграли перед нами, дураками, Климкину погибель. Что ж это? Случайность?
— Ты к чему это ведешь, дружок? — очень ласково, так ласково, что у Фрица по спине мурашки побежали, спросил Лаврентий. — Подозреваешь кого-то из моих людей?
— А ты сам, Лаврентий Павлиныч, кого подозреваешь? — с таким же дружелюбием переспросил Григорий. Теперь он поднял голову и смотрел Лаврентию прямо в очки. —
— Что… Ты что же, щенок… — с грохотом отбросив стул, Лаврентий вскочил на ноги. Поднялся и Григорий, а за ним и Фриц. — Ты что — меня подозреваешь?!
Лицо Лаврентия залилось, будто пожаром, яркой краской.
— Ты… Да ты! Ты в уме ли, Гришка?! Сопляк!
У стрельца возле двери рот открылся.
— Я тебе не Гришка! — прошипел Колдырев. — Гад!
Шеин тоже сделал попытку вскочить, но не смог: нога. Тогда он с размаху шарахнул кулаком по столу и рявкнул:
— Прекратить!
И Колдырев, наверное, впервые ослушался воеводу — сейчас он просто не слышал окрика. В ушах стоял колокольный перезвон, заглушая все звуки мира… даже в глазах плавали кровавые червячки — совсем как тогда, в Орше, где багровая ярость застила ему разум. Рука метнулась к рукояти шпаги. Но Фриц успел схватить друга поперек груди.
— Стой! — крикнул он по-немецки. — Хальт! Надо доказать!
— Остынь, Григорий! — уже спокойнее выдохнул Шеин. — И сядьте уже все! Бунтовать мне тут вздумали?! Воеводу своего не слушать? Сидеть, я сказал!
Майер разжал хватку. Продолжая буравить друг друга ненавидящими взглядами, Григорий и Лаврентий подчинились. Сели. Фриц же на всякий — остался стоять по левую руку от Колдырева.
— Складно молвишь, Григорий, — напряженно продолжал Шеин. — Но поверить тебе не могу. Я Лаврентию Павлинычу как себе доверял, он со мной через такое прошел, после чего хоть в ад! И он может крысой оказаться?!
— Доверял? — тихо, но вроде даже и с угрозой в голосе спросил Логачев. — То есть, уже не доверяешь?
— А кто еще, если не он? — Колдырев весь трясся, но Лаврентия теперь как бы старательно не замечал, обращаясь непосредственно к воеводе. — На ком еще все концы сходятся? И Клим этот, выходит, не погиб вовсе. Значит, что? Значит, сам Лаврентий приказал своим людям донести, будто тот убит.
— Нет, Гриша, это било не так, — возразил Фриц. — Я вчера поговориль со стражниками. Как упаль Клим, никто не видел, его уже мертвий находили. И у него биль разбит вся голёва. Узнавали только потому, что узнали его кафтан… А ведь кафтан может надевать и другой чельовек, так?
— Вот оно что, — голос Михаила сделался вовсе уж равнодушным. — Значит, наша крыса стрелка не уничтожила, приберегла. В пустом-то городе, где люди, будто мухи, мрут, кто кого вспомнит, узнает? Все, будто тени, ходят… Значит, затаился Сошников, своего часа ждет. Так что ли, Лаврентий?
Логачев побелел и уставился на Михаила, словно не мог его узнать.
— Ты… — то ли вскрикнул, то ли взвизгнул сокольничий. — Ты что же, в этот бред веришь?! Только сейчас говорил, что… И поверил?! Кому? Зятюшке твоему, с горя умом тронувшемуся, да иноземцу, врагу недавнему? Сам-то, воевода, не помешался, а?