Стена
Шрифт:
— Замолчи, Никита Прокопыч! Ради Бога, замолчи, или доведешь меня ныне до греха!
Могучий голос воеводы заставил обернуться всех. Толпа смятенно отпрянула назад под грозным взглядом Михаила.
«Те люди, и не те, — думал Колдырев. — То стоят в храме, все измученные, израненные, но не покоренные. И все мы — будто одно целое. А тут в минуту изменились: готовы смуту устроить… В бою, в храме, каждый из нас — человек. А здесь все превращаются в толпу, в зверей неприрученных. В чем дело-то?»
— До какого еще греха я могу тебя довести, Михайло Борисович? — вскричал Зобов, оборачиваясь к воеводе, но не спускаясь со своего
Рев толпы, нарастая, почти заглушил последние выкрики купца. Со всех сторон к Шеину протянулись десятки рук. Нет, никто еще не пытался схватить за поводья его коня. Но это пока…
— Ближе! Ближе к Михаилу! — шепнул Фриц и сильным движением плеча раздвинул стоявших перед ним людей.
Они пробились к скакуну воеводы, фыркавшему, прядавшему ушами. Конь чуял окружающую опасность и испуганно переступал на месте.
— Замолчи! — крикнул воевода. — Замолчите все! Слушайте!
Гул кругом не смолк, но стал тише, разрозненные выкрики и плач перешли в нестройный ропот.
— Ты спрашиваешь, купец, во имя чего мы здесь осаду держим и гибнем? — спросил Михаил, крепче сжимая рукоять царской сабли. — Что ж ты сам-то слеп, глух? Или глуп? Непохоже. Сейчас решается, может, самое главное. И самое страшное: будет вообще Россия или нет?
— Куда ж она денется? — визгливо подал голос один из купцов. — Что она, исчезнет, если Речи Посполитой покорится?
— Только сильней вместе с Польшей станет! — уверенно гаркнул Зобов.
— Не скажи, Никита Прокопич! — голос Шеина креп; воевода, в отличие от купцов, не кричал, но его слышала вся площадь. — Не вместе, а под Польшей будет тогда! Какая тебе Русь тогда? Речь Посполитая будет, а Руси — не станет совсем… Царя мы утратили, говоришь? Помнится, прежде ты уверял всех, будто плох царь Василий Иванович, лучше б другой был. А по мне так не одним государем славно государство. И не одним самодержцем оно держится. Вон, у нас и Гришка-самозванец год в царях проходил… Но землю свою и Отечество никому отдавать нельзя! Нельзя, слышите ли меня, смоляне?! Власть меняется, может статься, и вовсе бесовской сделается, если ее воры и христопродавцы захватят. Но ведь это пройдет! А Русь-матушка останется! Потому как ее нам Господь даровал. Ее и Веру нашу православную!
Толпа ответила единым вздохом. Чего было в нем больше: согласия со словами воеводы или гнева и отчаяния? Нельзя было понять.
— Что ты нам, Михайло Борисович, слова говоришь? — вновь взвился Никита Зобов. — Какое кому дело, будет московский царь али польский, или не будет, если дети с голоду мрут? Царям на нас все равно! Самим о себе думать надо!
— А если дети наши рабами станут, лучше будет?! — Михаил чуть тронул поводья, конь шагнул вперед, и всадник навис над купцом, так что новая искра, брошенная рубином его сабли, высветила
— Красиво говоришь, воевода! Ох, как красиво! — вскрикнул Зобов. — Только откуда ты знаешь, за что оно дается, Царство-то Небесное? Никто ж оттуда не приходил, да не докладывал… Думаешь, за смертоубийство дается? Убийца по преступлению своему одну душу погубит — и в геенне огненной горит вечно! Так? А ты, воевода, из-за дури своей и тщеславности — тысячи душ своих, русских — губишь! Да ладно бы в сече — люди мрут от цинги, в домах замерзают, мертвых детей оплакивают, а тебе все неймется героем заделаться?
Вновь взметнулся ропот, и вдруг какой-то дребезжащий, вероятно, старческий голос воззвал:
— Православные! Чего мы слушаем-то, как богатеи промеж собой собачатся? Оне ж всяко с голоду не кончаются! Вон, лошадка топчется. Забить ее щас да поделить на всех — хоть по ломотку мяса б и досталось. Все не сегодня помрем!
Толпа всколыхнулась, загудела. Послышались и другие крики, чьи-то руки, уже не умоляюще, но жадно потянулись к воеводе и его стрельцам.
— Сыдь с седла, Михайло Борисович! Сыдь! — завопил один из стоявших вблизи мужиков, по виду — крестьянин. — Ни к чему тут уже лошадки-то! Съесть ее надобно! Себе лучший кусок возьми, а остальное людям отдай!
Шеин с шелестом обнажил саблю. Ее лезвие лазурно блеснуло на фоне заалевшего ранним закатом неба.
— Тронешь коня, руку отрублю, — предупредил он. — Любому отрублю, кто хоть за повод возьмется!
Григорий и Фриц тоже вскинули обнаженные клинки. Толпа угрюмо обступила воеводу со товарищи и мерно, страшно сделала шаг, потом еще шаг вперед — неотвратимо сжимая удавку.
Майер вдруг перебросил саблю в левую руку и поднес к губам висевший на шее свисток. Пронзительную трель услышала вся площадь.
— Отряд, шнейль, ко мне! — закричал Фриц. — Айн, цвай, драй!
«Айнцвайки» возникли в разных концах площади точно из-под земли. Некоторых немец приметил чуть раньше и был уверен, что те, кто не несет караула на Стене, обязательно будут здесь. И обязательно ответят на его призыв.
Не прошло и полуминуты как с десяток человек плотным кольцом окружили верхового воеводу, своего командира и его друга.
— Оружие на изготовь! — прозвучала новая команда.
Ополченцы дружно вскинули — кто пищаль, кто бердыш, став каждый вполоборота к толпе, чтобы наилучшим образом закрыть себя оружием. Мятежники малость опешили.
— Хватит, мужики, — обратился к толпе один из ополченцев. — Что ж вы не разумеете: пустим сюда ляхов, никому пощады не будет. Сигизмунд на наш град зол, аки лютый пес цепной!
— Это вы все — псы! — закричал в бешенстве Зобов. — Лижете зад воеводе, кормитесь с его руки, а он вас всех на смерть предает! Безумцы были, безумцами и остаетесь!
Толпа выдохнула и сделала последний, третий шаг вперед, навстречу неотвратимому смертоубийству.
— Кто скажет брату своему «безумный», подлежит геенне огненной! [118]
118
Матф., 5:22.