Стена
Шрифт:
Фриц приложил палец к губам. Сам он, торжествуя, прошипел:
— Я говориль! Кароший зольдат, храпрый зольдат!
— Да уж, не откажешь, — теперь уж шепотом согласился Колдырев. — Ну и что там?
— Вот, — Санька чертил ножиком на освещенном участке земляной стены. — Там ход идет. Широкий. Вот так идет и так. Ход под уклон, в глубину забираются. Сюда они мешки таскают какие-то.
— Ясно! — выдохнул Григорий. Он тщательно переносил Санькин чертеж остро отточенным стилосом на специальную табличку. — Правду пушкари сказывали: дорогого ты стоишь… Спасибо тебе. Иду
Санька залился краской и порадовался, что в слухе темно.
— Да куда ж мне сабля-то… У меня вон, пистоль есть!
Он поднял с земли свой армяк и показал Григорию и Фрицу свое сокровище — заморский дядюшкин пистоль.
— Помнишь его, Гриш, да?
— Помню. Он у отца над столом висел. Это из него ты поляка уложил? Того, что… что батюшку… убил?
— Из него. Я б его тебе еще тогда показал, да только ты сам не свой сделался. На, возьми.
— Да нет, он твой. По праву твой.
— Можно посмотрель?
Фриц взял у Саньки оружие, взглянул на его рукоять и удивленно вскинул брови:
— Это сделан нашей ружейной мастерской, Григорий! Это делал мой отец… Значит, владел им твой отец?!
— Верно… — Григорий перешел на немецкий. — Да, вижу: та же гравировка, что на ноже, который ты мне тогда подарил: MF. Тот нож спас мне жизнь… А вот пистоль отца не спас… зато помог за него расквитаться. Из него Александр впервые убил врага.
Майер с уважением вложил оружие в руку мальчика:
— Гут. Карашо. Ти карашо стреляй, Алекс!
— Плохо, — вздохнул Санька. — Случайно попал.
— Ничего, — Григорий взъерошил волосы мальчика, такие же грязные, перепачканные землей, как его собственная ладонь. — Научишься. А с лица ты, Саня, сейчас чистый арап!
Мальчик, никогда в жизни не видавший арапов, но знавший, что они очень страшные, состроил зверскую гримасу.
— Пошли, Фриц, — сказал Григорий. — Оба к воеводе с докладом пойдем.
— Погоди, — вдруг нахмурился Фриц. — Странно это все…
— Что именно? — не понял Григорий.
— Мы с тобой случайно встретились в Кельне, потом случайно увиделись в Орше. А теперь оказывается, что у твоего отца был пистолет, который изготовил мой отец! Это был очень особый и дорогой пистоль. Отец всего четыре штуки изготовил по какому-то особому заказу, и так получилось, что один из них оказался в Смоленске, где оказался и я! Это случайность?
— А помнишь, что я тебе говорил? Случай — надежнее правила!
Когда они выбрались из слуха и, пригибаясь, двигались вдоль стены в сереющем сумраке рассвета, перед ними вдруг мелькнула светлая тень.
— Сокол! — ахнул Санька. — Вновь он летает! Видать, что-то будет…
— Какой сокол? — удивился Григорий. — Ночь ведь.
— А он и ночью летает. Неужто не видал?
— Видал, птица какая-то пролетела. Думал, сова… Да откуда сокол по ночам! Почудилось тебе.
— Нет-нет, это он — белый сокол.
— Es war einen Falke! — изумленно
— Да? Он тоже говорит, что это сокол был… — пожал плечами Григорий. — Чудно…
77
Это был сокол! Невероятно! (нем.).
Шеин поблагодарил Колдырева и Майера за важное донесение.
— Ну, сейчас мы их угостим от души да на славу! — потирал руки воевода. — Сыты будут и пьяны. А вы, добры молодцы, можете со стены поглядеть, как славно им достанется. Хотите?
— Да! — хором ответили русский и немец, а Григорий спросил: — А Саню взять можно?
— Само собой. Не он бы, мы б как слепые котята были…
Когда соратники вышли, воевода распахнул дверь, соединявшую его спальню с центральной палатой воеводской избы. В последнее время он перебрался сюда жить, поселив Евдокию с детьми на верхнем этаже, а свои палаты уступил трем дворянским семьям, покинувшим смоленский посад. И сделал это не из тщеславного желания показать, что ему, как и другим обитателям крепости тоже приходится потесниться ради погорельцев… Просто так надо было — и все.
— Лаврентий, войди-ка, — негромко позвал Михаил.
Тотчас появился Логачев.
— Все слышал?
— Как ты и пожелал, воевода.
Шеин, нахмурясь, посмотрел в лицо сокольничему:
— И по-прежнему в чем-то кого-либо из них подозреваешь?
Лаврентий развел руками:
— Ни тот, ни другой мне по-прежнему непонятны, Михайло Борисович.
— Господь сказал: «По делам узнаете их»! — вспыхнул воевода. — Осада длится не первый месяц, Лаврентий. За это время и Фриц, и Гриша нам много помогали. Оба отважны. Так почему я должен думать, что один из них… Или ты считаешь, что оба?
— Предупреждал я тебя, воевода: не нужно было этого Фрица из-под замка выпускать, — сумрачно сказал Лаврентий. — Не послушал ты меня…
— И сейчас не послушаю, — резко бросил Шеин. Он сел за стол, раздраженно отодвинул какие-то бумаги. — Как тогда тебе говорил, так и повторю: у нас каждый человек на счету. Фриц этот, хоть и из польской армии, но друг Колдырева. А Колдыреву я доверяю, как себе… Не перебивай, Лаврентий! Он ведь не сам в плен сдался, мы его взяли, верно? Как он может быть засланным?! А если б не взяли? Так бы и помер он там, под стеной… Да и крыса твоя раньше Фрица в крепости объявилась. Вот ее искать и надо, а не подозревать всех подряд!
— Ты веришь своему сердцу, воевода, — Лаврентий сказал это почти с грустью. — А я — только своему разуму. Нож помнишь ли, коим гонца из Москвы убили?
— Ты мне уже доносил. Говорил, что буквы М и F на рукояти могут означать «Майер Фриц». И что Григорий рассказывал о предках Фрица — дескать, они были оружейных дел мастера… Ну и что? Ты этот нож у Фрица видел?
— Нет, — понуро покачал головой сокольничий и отвернулся к окну. — Но я долго вспоминал, у кого видал его… И ведь вспомнил, воевода.