Стена
Шрифт:
Колдырев хмыкнул и пристально глянул на Логачева. Вот, оказывается, как! У беспощадного Лаврентия, к коему, как все говорят, не дай Боже попасть в подвал, у него свое есть понятие о чести и честности. Интересно…
— Красиво говоришь, — сказал Григорий. — Однако, прости, мне все же на стражу заступать надобно. О чем спросить-то хотел?
— Да только лишь о том, куда все же кинжал твой делся? Ну, тот, что у тебя стрельцы отобрали, когда ты, сломя голову, к Смоленску скакал, да тебя наши ребята остановили и к воеводе отвели. Опосля того, как Михайло Борисович приказал тебе тот кинжал вернуть, стрелец вороватый вскорости погиб. Вот я и спрашиваю: вернул
Григорий вздохнул:
— Мне бы сразу понять, о чем речь поведешь, Лаврентий Павлиныч. Никак этим самым кинжалом гонца, что к тебе из Москвы прибыл, и закололи?
— Им.
— Понятно. Нет, не возвращал мне его стрелец. Каялся, винился, просил воеводе не доносить, что приказа его не выполнил. Я и не донес.
Глаза Логачева пронзительно блеснули.
— Так куда ж этот сукин сын, не тем будь помянут, дел его, коли тебе не возвращал?
Колдырев развел руками:
— Да кто ж его знает! Клялся, что в тот же день кому-то на торге продал.
— Кому?
— Не сказал. Но, сам понимаешь — вещица была недешевая. У бедняка на нее деньжат не хватило бы… А, с другой стороны, стрельцу, может, просто выпить хотелось. Вот и отдал за бесценок…
Со стены, куда вскоре поднялся Григорий, хорошо видны были огни двух польских таборов, и друзья принялись, как нередко делали, угадывать: что говорят сейчас вон у того костра? А у того? Им нравилось потешаться над поляками, предполагая, как они проклинают тот день и час, когда подошли к этому ужасному городу, как шепотом дивятся глупости своего короля, который все еще торчит здесь, угробив едва ли не треть войска, но не желая идти на Москву, куда уже выдвигается армия Скопина-Шуйского. Вот снимет Михаил Васильевич осаду самозванца и его польских людишек с Москвы — хрен-то что королю светить в России будет. А то ведь, мерзавец, чего надумал — сына своего посадить на русский престол!
— Он этого Владислава Сигизмундовича, — Фриц произнес имя-отчество королевича по-русски, — уже на шведский трон сажал. Не вышло, отказали ему шведы. Я в этом, если честно, разобраться так и не смог, но шума в Стекольне, — Стокгольм Фриц тоже назвал по-русски, — тогда было много. Неудачный королевич. Да и сам король-то, небось, уже подумывает, не пора ли сворачивать лагеря.
— Наверняка подумывает, да плохо ты поляков знаешь, — сказал Григорий. — Гонор мешает. Как же, как же, его-то великая армия и не может взять одну-единственную крепость! И это силами превосходя нас, уже верно в дюжину раз?! Ну, никак он с тем смириться не может!
…Колдырев и представить себе не мог, до чего он был прав в этом высказывании. И прав именно в эту минуту.
Именно в эту минуту его королевское величество Сигизмунд Третий Ваза сидел в деревянном домике, сменившем его прежний шатер. Глядя на бокал, наполненный совсем не водой, но тем, к чему еще так недавно его величество давал себе зарок не притрагиваться, он разговаривал сам с собою:
— Не нужно было… Нет, не нужно было осаждать этот проклятый город… Не нужно было застревать здесь на всю зиму. Не нужно было гробить такое количество моих храбрых воинов ради этой проклятой крепости с ее проклятыми непробиваемыми стенами, непроходимыми воротами и гарнизоном проклятых злобных упрямцев.
Даже этот чертов черный орел над башней усмехается надо мной обеими своими уродскими головами. Будь проклят тот день, когда я решил штурмовать стену, будь трижды проклят тот день, когда встал здесь осадой, будь четырежды проклято мое упрямство!
Из-за
Неужели эту крепость и в самом деле строил русский?! Не может быть, чтобы обошлось без итальянцев. Московиты одни бы не справились… Эти схизматики?! В голову приходят такие дикие мысли, что я начинаю их бояться! Mater Dei, ora pro nobis… [91]
Его величество говорил все это, пару раз запив особенно горькую мысль венгерским фужером водки, так, что в конце концов, стал слегка заикаться.
Лагерь уже спал, лишь время от времени до короля доносились возгласы часовых, окликавших друг друга. После недавнего дерзкого похищения ввели правило: часовые должны постоянно перекликаться, чтобы знать наверняка, все ли они живы и все ли на своем посту.
91
Матерь Божья, молись о нас (лат.).
Но вот с другого конца королевского стана долетели совсем иные звуки. Тишину нарушили веселые пьяные голоса.
Сигизмунд знал, откуда доносятся эти возгласы. Еще осенью предприимчивая содержательница веселого дома из Орши, прознав, что польская армия застряла под Смоленском, привезла сюда полтора десятка девиц, поставила шатры и стала за приличную плату развлекать отважных воинов.
Недостатка в желающих не было, тем более что «веселые шатры» исправно снабжали дровами, там было тепло, а вино и ласки искупали некоторые походные неудобства.
Его величество, разумеется, не возражал против появления в его лагере такого заведения. Это развлекало солдат, и хорошо.
Как христианский монарх — к тому же недавно женатый — Сигизмунд в походе строго хранил верность супруге. Однако, из любопытства он выяснил стоимость услуг в веселых шатрах. Пообедать с девушкой стоило два злотых, переспать — четыре, полное обслуживание, включая ужин и ночь, — семь. Шведская половина Сигизмунда взвилась от возмущения: должна быть скидка, а не наценка! Кто же так делает дела!
Но пани Паскуликова, конечно, свое дело знала лучше: после ужина с вином вместе со смазливой девицей кто вспомнит о лишнем злотом! И расценки она установила точно такие же, как в Париже (о чем любила упоминать), исходя из того, что один злотый равен трем серебряным франкам. Другую валюту она тоже принимала — по своему собственному обменному курсу…
Деньги, деньги, сколько зла вы приносите миру… Между прочим, прогуливают сейчас наемники не какие-то абстрактные золотые кружочки, а его конкретную казну — получается, он, король, оплачивает их развлечения монетами с собственным изображением на аверсе. И того не знают, дрянные похотливые людишки, что монеты эти у него скоро кончатся… «Сольде», говорите, плата, жалованье? Оттого, говорите, вы и солдаты? Посмотрим, что скажете, когда золотые кружочки у вашего короля иссякнут.