Стена
Шрифт:
— Я?! — Логачев замахнулся, но вовремя сообразил, что бить дурака совершенно бесполезно. — Я тебе ничего не приказывал. Что, кто-то на меня похожий?
— Ы-ы-ы!
Ерошка размазывал рукавом по лицу слезы и слюни.
Григорий взял Ивана за локоть.
— Так он ничего не скажет. К воеводе его свести надобно. Успокоить, приласкать, может, в голове у дурака чуток просветлеет, и он на что-то связное сподобится.
Довотчиков уже и сам это понял и хотел отдать распоряжение, но в этот момент откуда-то сверху, возможно, с крыши одного из теремов, хлопнул выстрел. Ерошка подпрыгнул, будто подстреленный заяц и, рухнув, обвис на руках стрельцов.
— Туда! — крикнул, первым опомнившись, Логачев. — Вон там, на том тереме! Скорее!
Но стрельцы опоздали. Никого они не нашли, ни на крыше терема, ни в нем самом. Живший
Ниточка оборвалась.
Подземные войны
(1610. Март — апрель)
На Великий пост выпало на долю нашу новое ниспосланное Господом испытание, о коем, надо сказать, воевода и смышленые его сподвижники, промыслили заранее и сумели предупредить беду, которая могла в единочасье положить всем нам конец.
Прорытые поляками подземные ходы должны были пройти под стенами и впустить врагов в крепость, но не удалось им это. Напрасно вся Сигизмундова рать обратилась в землекопов, чтобы выстроить подземный город. Но многие жизни были положены защитниками крепости, чтобы остановить подземный приступ, и мне, грешному, трудно даже представить, что пережили там бывшие, положившие животы свои за Смоленск, за всю Русь Святую.
Разные вести доносятся со всех концов. Ныне, мнится мне, даже у Лаврушки Логачева не все известия верны… Смутно и у нас! Иные купцы все пытаются ополчить народ на воеводу, виня его в бедствиях города. Первый меж этими купцами — бывший посадский голова Никита Зобов. То и дело мутит народ, тщится сподвигнуть смолян на сговор с поляками. Воевода как истинный христианин терпит это: не устраивать же войну в стенах города?
В здешних же лесах крепнут отряды крестьянские, что поднялись на завоевателей, и многая помощь нам от них и по сей день дается…
Близится светлый день Пасхи Христовой, и то, что град наш, понеся великие потери, тем не менее, уже почти дожил до нее, — тоже великое свидетельство Милости Божьей.
На Красную горку предстоит радостное событие — в Мономаховом соборе будут венчаться раб Божий Григорий Колдырев и раба Божия Екатерина Шеина, родня воеводина.
Многим обязана крепость сему Григорию, и ежели б он стал пересказывать события нынешней, воистину жестокой зимы, то рассказал бы куда более моего, ибо где мне, смиренному монаху, живописующему все с чужих слов, представить все, что видели те, кто вершили те грозные дела!..
Эти строки, написанные архиепископом Сергием в Великую среду Страстной седьмицы, действительно давали лишь малое представление об ужасе и подвиге минувшей зимы. И Григорий Колдырев был одним из немногих, кто мог рассказать о тех событиях подробно. Потому что был немногим из тех, кто участвовал в них и выжил…
Морозным утром казалось, будто все вокруг спит. Снег, тишина, редкие часовые на стенах. Будто бы мир воцарился вокруг крепости. Будто дремлет земля, отдыхает…
Земля не спала! В подземных ходах, искусно прорытых под землей, было жарко, шумно и страшно. В этих норах, освещенных чадящими факелами, полуголые люди, как безумные, рубились бердышами и саблями. Верх брали то одни, то другие. Среди мечущихся по стенам теней трудно было сразу оценить расстояние, выбрать точку для удара… А не нанесешь удар верно, во второй раз уж не дадут ударить, просто не успеешь развернуться… Попал наш боец — и захлебнулся кровью поляк, немец, венгр, Бог знает, кто он? Промахнулся и, вскрикнув, падает русский, падает, чтоб уже не встать. А по его телу уже идут другие бойцы. Идут и идут на смерть.
Григорий командовал отрядом стрельцов, проникавших по прорытым из слухов лазам в польские подземелья. Людей у Сигизмунда хватало, времени было еще больше, а инженер — с его собственных слов — у короля был лучший в Европе. Сигизмунд, быть может, и сомневался, что представленный Луазо план по строительству целого подземного города сработает со стопроцентной гарантией, которую давал инженер. Но его величество знал: солдат всегда должен быть чем-то занят.
А по мере того, как основной тоннель уходил все глубже, план чрезвычайно увлеченного воплощением своей идеи Луазо нравился королю все больше. Возводят же осаждающие рядом с крепостными стенами земляные валы — те же стены, — чтобы уравнять шансы
Перепачканный землей инженер ежедневно с восторгом докладывал королю о новых успехах подземных строителей. И король выпивал с ним за удачу.
Но теперь русские пробивали навстречу свои лазы и занимали в польских подземельях оборонительные позиции, загородившись бревнами. Они защищали от возможного залпа. Появление врагов всегда было неожиданным. То из мутной полутьмы, где свет факелов таял в тучах рассеянной пыли, с визгом выскакивали полуголые татары, бросаясь вперед с выставленными саблями, то венгры неслись с пиками наперевес, вопя, будто черти в аду, то возникали тускло блистающие железом доспехов немцы, нацеливали пищали.
Однажды стрельцы и ландскнехты дали залп одновременно, и в ответ на раскатившееся по низкому тоннелю эхо, послышался глухой треск, а за ним — грохот. Стали рушиться деревянные опоры тоннеля.
— Уходим! — крикнул Григорий.
И тотчас вскрикнул от боли: вывалившееся из стены бревно придавило ему ногу. Кто-то из подоспевших стрельцов помог командиру освободиться, отвалил леснину, и они бросились прочь, оглядываясь и видя, как за их спиной тоннель рушится и оползает, хороня под собой в братской могиле русских, и немцев.
Это был не первый подобный обвал. Григорию пришлось как-то биться в узком пространстве прохода, где бой шел с перерывами почти сутки. Тогда с ним рядом был Фриц, и если б не он… В руках у немца был бердыш с обрубленным посередине ратовищем — как оказалось, такое оружие с укороченным древком лучше всего подходит для подземных войн, когда и с саблей-то не развернуться. Со всех сторон лезли новые и новые нападающие, и уже нельзя было понять, кто это — поляки, татары, венгры… Черные, оскаленные лица с глазами навыкате, кровь пополам с пороховой гарью, крик, стоны, брань…
Подземелье заполнялось мертвецами, и в новые атаки нашим и чужим приходилось уже пробираться, перелезая через завалы из трупов.
От движения, от выстрелов, от ударов сабель и бердышей, что то и дело приходились в стены, расшатывали деревянные опоры, от всего этого земля осыпалась, покрывала мертвые тела, тут же набухала кровью. И когда месиво битвы откатывалось, густела и засыхала темной массой.
Временами трупы полностью заполняли проходы, и тогда противникам было не пробиться друг к другу. В ярости они оттаскивали коченеющие тела. Откидывали их назад с той и с другой стороны, чтобы возобновить подземную битву. Однако силы тех и других таяли. И мало-помалу бой пошел на убыль, хотя ни с той, ни с другой стороны никто не командовал отступления. Просто враги перестали напирать, понимая, что лягут вплотную к тем, кто шел впереди, а защитники крепости не преследовали тех, кто, спотыкаясь в кровавой каше, уходил прочь из тоннеля.
Григорий потом не мог вспомнить, как оказался наверху, почти под самой крепостной стеной. Он сидел на снегу и тупо смотрел, как Фриц, стащив покореженный шлем, отирает черной от копоти тряпкой кровь со лба. У него была косая, глубокая ссадина над левой бровью, кровь текла сильно, однако, немец улыбался.
— Редко очень, чтобы драка была такой тесной! — проговорил он. — Из такой мошно было и не выйти.
Там, внизу, Григорию казалось, что давно наступила ночь. Но был день.
Землю покрывал голубой снег. Ни выстрела, ни крика. Ничего.
На другое утро воевода вызвал Григория к себе. Не в воеводскую избу, а в свое «орлиное гнездо», как в народе прозвали площадку на Фроловской башне. Черный двуглавый орел с золотым скипетром и державой, несмотря на все усилия польских канониров с их мортирами, по-прежнему парил над башней.
Михаил, всю ночь не сомкнувший глаз, расхаживал между зубцами, накинув шубу поверх доспехов.
Колдырев ответил глубоким поклоном на кивок воеводы и улыбнулся. Со дня своего обручения с Катериной он теперь все время улыбался. На исхудавшем за эти месяцы лице, в которое въелась пороховая гарь, еще белее казались зубы, и улыбка от этого казалась совсем отчаянной и бесшабашной. Вряд ли сейчас в Посольском приказе признали бы в нем щеголеватого придворного.