Степь
Шрифт:
Когда мать однажды ночью разбудила ее и, то плача, то смеясь, сообщила, что он действительно в степи и тайком придет попрощаться с ними перед тем, как покинуть родную страну, то Пальма не удивилась: она этого ожидала.
— Слушай, Пальма, девочка, — задыхаясь, говорила мать. — Приходил Идаличчио. Он сказал мне, что отец в степи.
— Ах!..
Лицо девочки просияло.
Крестьянин Идаличчио был человек грубый, но добрый; он очень любил Долабеллу, хотя всегда предсказывал, что красноречие доведет его до тюрьмы.
— Мы не должны допустить, чтоб он сюда пришел, деточка, — сказала
Она опустила руки на стол, прислонилась к ним головою и горько зарыдала.
С лица Пальмы сбежала радостная улыбка. Нет, он не должен возвращаться домой. К тому же это уж и не его дом, а что-то мрачное, вроде тюрьмы, куда вечно заглядывают жандармы и откуда безвозвратно ушло веселье.
— Кто-нибудь должен предупредить его, чтоб он сюда не приходил, — сказала она. — Не возьмется ли Идаличчио?
— Нет, — ответила Сильвия, и голос ее прервался рыданиями. — Старик говорит, что он принес весть ради отца и ради нас, но он так боится, что даже не возвращается степью, а идет к своему брату-рыбаку на Ольмо. Он до смерти испугался, когда отец ночью-вдруг появился перед ним.
— А что сказал отец?
— Вот что: "Иди, передай моей жене и дочке, что я здесь скрываюсь. Завтра ночью я во что бы то ни стало приду повидаться с ними, так как я должен бежать за Альпы".
— За Альпы?
— Да, это единственное спасение. Здесь — не теперь, так позже — его накроют и опять посадят в тюрьму.
— Понимаю.
На дворе шел дождь; часы громко тикали, и все звуки, которыми бывает полон старый дом, оживляли ночную тишину. Пальма сидела на постели, широко раскрыв глаза, в которых отражалось ее душевное волнение.
— Пусти меня, — сказала она, наконец.
— Тебя? В степь?
Мать зарыдала еще сильнее.
— Тише, мама. Тебя будет слышно с улицы, — сказала девочка. — Да, я пойду. Я знаю степь так же, как ты свое кресло. Он наверное спрятался в нашей развалине.
В эту ночь ни мать, ни девочка не спали. Они все ждали, что отец может притти, что послышатся шаги на мостовой, легкий стук в ставни, но они слышали только шум дождя, стекавшего по водосточной трубе в сад, треск кузнечиков и бой городских часов.
Пальма с нетерпением поглядывала на заплаканные глаза матери. Лицо девочки было очень бледно, но выражало решимость. Она собиралась в четыре часа отправиться в путь и уже надела платье из домотканного полотна вроде халатика; ей оставалось только накинуть цветной фартук и повязать голову большим желтым платком. Костюм ее дополняли деревянные башмаки. С собою она брала булку и фляжку с вином. Немножко нетерпеливо вырвалась она из объятий матери, и с лицом, мокрым от материнских слез, вышла через садовую калитку в переулок.
Пальма была счастлива, как птица, выпущенная на волю.
Ей предстояло отыскать отца, ей предстояло увидеть степь в цвету.
Она беспрепятственно вышла в ближайшие городские ворота и направилась по знакомой ей дороге.
Время от времени Пальма встречала какой-нибудь воз на волах, нагруженный фруктами, сеном, кувшинами молока или метлами из вереска. Но никто не обращал внимания на маленькую девочку в желтом платке.
Когда стало
Кругом, насколько глазу было видно, расстилалась степь с зелеными, розовыми, белыми и красными переливами, безбрежная, как море. Пальма с жадностью вдыхала ее острый, сладкий аромат. Бесчисленные пчелы оглашали воздух жужжанием. Высоко в небе плыли большие белые облака, и ястреб темной точкой выделялся на лазурном своде.
Людей она не встречала, да и понятно: еще не время было косить и возить вереск или охотиться. Далеко-далеко по всем направлениям виднелся только вереск, волнуемый легким ветерком. Пальма в первый раз была здесь одна; до тех пор она всегда ходила с отцом, который знал степь с детских лет.
Где-то в отдалении виднелась старая серая башенка. Пальма вспомнила, как отец рассказывал ей, что эта башенка когда-то была голубятней, а теперь в ней гнездились дикие птицы. Вспомнила она также, что башенка всегда оставалась влево, когда они подходили к своей любимой развалине.
Она старалась преодолеть свою слабость и пробивалась через кустарник, упорно загораживавший ей дорогу. Теперь она поняла, как трудна была предстоявшая ей задача. Крепость находилась вправо от голубятни и почти по прямой линии с ней — вот все, что Пальма знала и чем могла руководиться.
Если бы с нею была хоть собака! Но их пудель околел вскоре после ареста отца. О, если б жив был милый старый Марино, он отыскал бы дорогу лучше нее! Необъятность, тишина и яркость красок цветущей степи, раскинувшейся во все стороны, стали наполнять ее душу смутным страхом.
Она все шла и шла, пока не разболелись сильно ноги. Местами попадались жесткие и колючие кусты; раздвигая их, чтобы проложить себе путь. Пальма оцарапала руки. Солнце даже через платок сильно припекало, и у нее разболелась голова. Когда она сидела на постели, ей казалось, что ничего не стоит отыскать отца в степи, а на деле вышло, что это очень трудно. Она отдохнула немного и съела кусочек булки, чтобы подкрепить свои силы. До вина она не дотрагивалась и берегла его для отца. Поблизости протекал мелкий, но чистенький ручеек; она зачерпнула воду рукой и напилась. Вокруг нее жужжали пчелы, собиравшие мед с цветов вереска. Этот приятный, веселый шум разгонял ее страх. Тишина воздуха нарушалась только этим жужжанием. Небо и равнина казались необъятными. Башни и крыши города давно уже скрылись за горизонтом, а на севере отчетливо белелись покрытые снегами Альпы.
Пальма вспомнила историю, которую мать ей рассказывала, чтобы отбить ее пристрастие к степи. Один шестилетний мальчик заблудился в ней, и его после бесплодных трехдневных поисков нашли мертвым в траве; а по следам оказалось, что он кружил на одном месте, как белка в колесе, пока окончательно не свалился с ног. Однако, вспоминая про отца она мысленно говорила: "Кроме дочери, некому его спасти!"
Она поправила платок, так как солнце все выше поднималось на небе — лучи его играли на цветущей поверхности опаловыми и аметистовыми искорками, — и пошла дальше.