Степан Бердыш
Шрифт:
Громоподобный гогот явил Урусу, Телесуфе и всем их приспешникам столько личных пожеланий, да с такими увлекательными подробностями и приключениями, да так образно и ярко, что Телесуфа враз окривел и сам превратился в кол. Челюсть его сорвало, как свинцовое черпало.
Урус, похоже, тоже догадался о смысле пожеланий. Но не дословно, ибо всё-таки устоял. Топнув ногой, повернулся к своим. Но тут вновь, уже густо, зарокотал Барабоша:
— А теперь, по дедовскому правилу, окажем почесть заштанному хану Урусу и всей его блошиной рати. Аль мы не русские
Урусу не понадобился перевод. Как стоял, так и ороговел от неслыханного поношения. А ему бы не теряться — отмашку дать лучникам. Ибо не успели ногаи опомниться от непотребства, а станичники, высунули между ног ружья и по второму разу плюнули. Уже свинцовой слюнкой… Отставив, залегли вдоль бортов и пустили в ход заряженные. Так без перерыва — пять или шесть залпов. Ногаям уж было не до счёта: обезумели. Разве что после второго залпа посыпались они на землю, сбиваясь, карабкаясь, топя раненых и оскользнувшихся.
К превеликой досаде орды, её властелин испуганно закрыл уши, зажмурился и, прячась от свинцовых харчков, грузным хурджином брякнулся на грязную, взборонённую подошвами и копытами землю. Лишь в ответ на четвёртый пороховой разряд из-за кибиток и деревьев полетели беспорядочные стрелы. Но пищальникам за бортами — ништо. Довершив показательный отстрел, они выставили щитки вдобавок, да с нарочитой ленцою погребли восвояси…
Посередь содомской сутолоки ближние мирзы волокли под локотки бледного, блюющего не то с перепуга, не то с ярости Уруса. Убитых насчитали шестнадцать: из них семеро затоптаны своими же, восемь полегли от пуль, а один старый молла отдал душу от грома никогда не слышанной пальбы.
— Если и этим обедом не насытился князь, я сильно ошибался, не отказав ему в разуме, — сказал Хлопов.
— Да. Но тут есть и обратный бок. Как не страшно Урусу, теперь для него извести городок — дело чести, да и мести, — поделился Бердыш. — Молю бога, чтоб старого пахучку на ужин так же угостили. Коль подпалят ему пятки в малой разбойной норке, глядишь, и прикинет: мне ль, мешку трухлявому, соваться под царские пушки на государевых крепостях?
— Ух, какой ты умный! — посол восторженно и униженно набил поклонов «проницательному» Степану, после чего прибавил. — А еще надо молить бога, чтоб нас миловал.
Не успел докончить, как в кибитку ворвался зелёный лбом и синий в подглазии Телесуфа.
— Бердыш! — затрещал сварливо, как баба. — Сейчас все войско верхами, плотами, бродами переправит Яик, — от волнения он худо изъяснялся на русском. — Ты пойдешь первяком. Глянем: чей ты? — тут он прибормотнул что-то по своему, и послу. — Переведи.
— Телесуфа молвит: посмотрим, кто тебя первым на тот свет спроворит? — сказал Иван.
Степан благодарственно мотнул чубом. Телесуфа фыркнул и — вон!
— Глядишь, и я кого туда же спровадить успею, — усмехнулся Бердыш, хотя всё это, по чести, было не смешно.
И вообще, что
Речной погром
Не всё сожралось мраком, а уж орда шестью «конечностями» сунулась в омут. Большая часть войска погрузилась на плоты, ещё одна поплыла верхами, держась обочь плотов.
Верстами тремя западней ставки Уруса вброд шёл и отряд Телесуфы. Шагов двадцать кони продвигались, чуя под копытами дно. Потом с добрую сотню плыли. Степан слегка опережал плот, но под неусыпным оком Телесуфы. Сам дворник с несколькими слугами сидел на плоту.
Вот оно: рядом с Бердышом из воды показалась тень коренастого Ураза. Ураз улучил миг и, когда дворник отвлёкся на распоряжения, прибился к Степану. Без «здрасьте» перечислил цепь имён с краткими сопроводильнями: «Ватир Мисуфи — в плену у казаки, Янгыдырь-молла — задержал нарочно в Измайлов орда. С ним связь держать»…
Скорую речь прервал ахнувший выстрел. Почти рядом!
Из темноты утыканным стволами боком вывернул струг. За первым «щелчком» проснулся убийственный волкан. Половину ногаев смёл с плота бортовой залп. Конь под Бердышом затрепыхался. Булькнув, ворочаясь, грузно погружался на глубину, влача за собой. Уразова голова качалась на конской гриве. Шибанул новый перепад грома и красных мушек. Внутри у Бердыша заколотилось. Последнее, что увидел, оборотясь: сиротливая башка уразовой лошади и демонически перекошенный Телесуфа…
Ртом захватил, сколько смог, оттолкнулся от крупа тонущего коня и нырнул, суетливо стаскивая сапоги.
Что-то прошло, скользко вспоров плечо. Копьё Телесуфы? Под водой плыл, покуда воздуху хватило. Что-то пробурлило, считай, у самого носа. Перепонки едва не лопнули от порохового раската. Вынырнуть решился лишь, когда плечо ткнулось о жёсткое. Струг?!
Осторожно высунул лицо. Ужас! На острие взгляда возник шестопёр и — занесён в размахе. Владение такой палицей сделало бы честь самому Яну Усмарю. И вот уже бородавчатой сталью опускается смерть! Скорее молнии и дольше вечности! Бердыш зажмурился. Бахнуло и брызнуло рядом, налипая тёплыми соплями к щекам. В одно мгновенье промелькнуло всё, почувствовалось всё… И свистящая, затухающая в розовых разводах чернота небытия. И мутная осклизлость кипящей солёной крови…
Открыв глаза, увидел, что адский шестопёр с отсосом вычмокивается с чего-то обмякшего — в полутора аршинах от корабельного борта. И понял: бьющий просто не мог заметить его в чернильной гущине реки. Взмах нёс смерть другому — открытому и беззащитному. Над тобой же, Стеня, спаси и помилуй, некий надолб, за которым ни ты казакам, ни они тебе не видны! Не сразу дошло: башку разнесли ногаю, горячие брызги — его мозги. Однако медлить: что сгинуть!
— Братцы, выручай! — диким даже для самого себя рёвом обозначился Бердыш.