Степан Бердыш

Плотников Владимир Иванович

— Ктой-то в воду ёкнулся!? — до рези в жилах знакомый хруп. Две уцепистых ручищи дёргают его, мешковатого от слабости, тяжёлого от намокшей одёжи. Кости глухо стукают о спрыснутую скамью.

— Ранен кто? — скрипит рядом. — А… потом разберём. Цельсь! А-агонь!

А у Бердыша ни сил, ни смелости барахтаться. Как в столбняке…

Доблестный набег струга завершился. Выстрелы поредели и стихли совсем. Быстро удалялись вопли и ржанье. И вот уже, ходко разгребая прибрежные кусты, чёлн пристал к неприметному лиману.

Полдюжины сильных рук подняли и бережно перенесли на мох. Сверкнули кремни.

— Э! Да птица-то чужа! — первый оторопелый вскрик, как только Степан привстал на

локте и к чему-то пошёл подрагивающей пятернёй забирать чуб к затылку.

— Никак, Стеня? — как из мортиры, шваркнуло над головой.

У Бердыша всё замутилось: над ним из-за спины висела, на изогнувшемся теле взлохмаченная башка.

Кузя!

— Уфф! — только и выдал Степан, повалился затылком на мох. Сколько пролежал, бог весть. Правда, очнулся вперёд зорьки: дёготь над рекою попрозрачнел, но был ещё прилично густ. Мир слабо раскачивался — снова на струге. Казаки, вольготно рассупонясь, увалясь по бортам, пускали байки о минувшем подвиге. Бердыш с перетянутым плечом пополз к ним.

— А, Стеня! — откликнулся на шорох Толстопятый. — А я за тебя ручательствую… Коль согласен ногаев бить, дадим бердыш.

— А… Так… ото… — зазевал Степан, но Кузя строго перебил:

— А вот о прочем — опосля. Ты… Казачки эти тебя, то самое, не знавают. Что: коль лазутчик ты, это, который теперь и… не был даже, может, хоть и? — что-что, а златоуст из Кузи на зависть грекам. — Ежли к ракам на поселенье не соскучал, слухай да помалкивай. Я ноне не правен по сердечному веленью это вот… Оно как таперича я есть в казачьих… сотник я это… — тут Бердыш присвистнул. — И засим, следственно, твой последний сказ, даром что бывал и не так. Так-то! Так решено, как и будет, — постановил новый сотник, придав Стёпину свисту особый смысл: одобрения и восторга перед возвышением и уважнением своим.

— Твоя воля. А у меня разве выбор? — усмехнулся Степан.

— Ну, добре…

Тут и заря догнала. Осели в затаинке на… недели.

И вот…

* * *

Первой гвоздичкой проклюнуло солнышко, а струг уж резво обогнул высокий мыс и прямиком — на Кош-Яик.

— Эй, робяты, давай-ка наше нибудь-что — русское! — гикнул Толстопятый.

— Про бедовых славян пойдёт, а, Ослоп?

— Валяй!

Жирный, явно с Запорожья, с оселедцем зычно завёл:

— Не куча катит из-за гор-то, И то не молнии блестят. Отмстить ворогам за позор то Идёт немаленький отряд!

Тут и все подхватили:

— Не на пиры, не на гулянья… За Русь ложить живот, Бядовые славяне Сбиралися в поход! Сбиралися славяне Сквитаться за народ!

Запевала продолжил:

— Им не страшны ни зной, ни вьюга, Ни ширь степей, ни глубь морей. Перед дорогою по кругу Лишь пустят чарку: больше пей!

Припев.

…Они пройдут, где волк отступит, Змее где узко — проползут. Переплывут стремнину в ступе, Орлами взмоют, лаз коль крут…

Припев.

…В

честном бою взметнутся пики, Польётся песней кровь из ран. Эгей, славяне, громче гикнем И опрокинем басурман…

Припев.

…Добыча знатная досталась: Шатры, ковры и табуны, И половчаночек немало С глазами жуткой глубины…

Припев.

…Ночная дикость половчанок, Их буйство, ласки да вино — Вот отдых после схваток бранных Для сил, иссякших уж давно.

Припев.

…Но не нужны им смуглы девы. Ведь русской бабы слаще нет. Зато под бодрые напевы Напиться — славно в честь побед…

Припев.

…Отпели: тризна убиённым. Но смерть кратка, а жизнь долга. И по полям испепелённым Домой дорога пролегла.

Припев.

…Днём труден путь. Но гимн спасённых В честь избавителей бодрит. Что ждёт ещё славян за Доном? Честь-слава иль позор и стыд?

Припев.

…Но пройден путь. И Киев рядом. И пир горою закипел! Вино полилось водопадом, А я чуть зачерпнуть успел…

Молчавшего допреж Убью-за-алтына вдруг прорвало: слоном загорланил заключительный припев:

— Уж не пиры, уж не гулянья. Кутёж кругом крутой! Бедовые славяне Вернулися домой. Вернулися славяне С победою домой!

Яицкий срам Уруса

До городка было рукой достать.

С первого взгляда ясно: после недельной осады незваным гостям не совсем уютно под невысокими, но толстыми стенами казачьего коша. Переправиться удалось не всем. Стены поджечь — тем паче. Бердыш догадался: использовав все суда, часть казаков, по примеру Кузиных рябят, приголубила кочевников на всех самых уязвимых участках. Это раз.

Второе: натиск по линии четырёхугольного частокола принёс Урусу не больше счастья, чем переправа: в мелких окопах внасып стенал кишмиш из подстреленных.

Сам князь с отборной тысячей осел на безопасном расстоянии. Орда беспорядочно толклась у стен. Отряд Толстопятого угадал к самой драке. Осаждённые вот только отразили восьмой приступ. Вволю попалив из ружей и пушек с четырёх башенок, выпустили из ворот конницу, разметавшую передовые силы степняков. Из них сотни полторы отборных с рушницами, отрезанные от своих окопами, дали стрекача вдоль стен. Их сразу накрыло прицельным огнём и «хлебосольными гостинцами» навроде пеньков и камней из рук пышных баб — давешних купальщиц.