Степан Буков
Шрифт:
"Дурак ты", - сказала она, отвернулась и стала раскачиваться корпусом от боли.
Вернулись мы к своим, тоже обстановка не наилучшая.
Фашисты пристрелялись из минометов, большие у нас потери в людях.
Лейтенант Карпова наших ребят собрала, стала проводить занятие по обращению с орудием. Народ у нас цепкий, быстро технику освоил. Но боеприпасу мало, на крайний случай берегли. Помпотех Соловьев Евгений Мартынович взялся стреляные орудийные гильзы на новую зарядку восстанавливать. Колдовал - не получилось.
Он с полным инженерным образованием, на производстве не работал,
Всегда он деликатный, внимательный, будто каждый человек для него новость. Есть только к себе чуткие, а он каждого человека угадывал, его настроение.
Сидит в окопе, и вдруг лицо такое счастливое - объявляет:
"Обратите внимание, товарищи, пуля на излете щебечет, ну как молодой щегол". Люди изумленно смотрят: нашел о чем рассуждать. Он поясняет: "К войне, товарищи, надо привыкнуть, не обременять себя трагическими наблюдениями". Кивает на Василия Земина. "Вот вы, - говорит, - для меня образец самообладания. А чем, спрашивается, образец? Тем, что Земин в окоп книги из ротной библиотеки приносит. От бомбежки рядом с собой держит. Другие боеприпасы волокут, а он - книги. Конечно, книга полезна. Фокус такой получается: начнешь читать, и вдруг ничего нет, ни войны, ни немца, а есть нормальная человеческая жизнь, тоже, конечно, со всякими неприятностями, но ты тут ни при чем. Вроде сочувствующего наблюдателя, и только. Получается передышка, отдых".
Отремонтировали мы два танка старых образцов, но все-таки боевые машины, да еще на ходу.
Политрук на партийное собрание вопрос вынес. И так его поставил: конечно, танки нас сильно выручат, немецкие атаки отбивать. Но артиллерия авиации все равно танки снова расколотит. А у нас тяжелораненые, а также артиллерийский женский расчет, который все боеприпасы расстрелял. Есть возможность на этих двух прорваться к своим. Водители найдутся из числа ремонтников по моторам.
Приняли решение. Стали ребята быстро домой письма писать. Ночью завязали мы с немцами бой наступательный, нахальный, потому что наступать нам почти нечем. Но отвлекли. Танки благополучно прорвались, о чем они нас оповестили через некоторое время ракетой. Повеселели мы от этой ракеты, порадовались. Хотя за ночной бой еще потери понесли.
Потом какое настроение у нас началось? Стало определенно ясно, когда наши на танках уехали, что мы теперь тут насовсем. Остались у нас кучи всяких разбитых машин колесного транспорта, на скрап только годных, и такие же кучи металла от разваленных, тоже на скрап, бывших танков, броневиков. Из этого железа уже ничего путного сделать нельзя. Одна пригодность: на баррикады, ну еще для прикрытия в щелях.
Сидим в земле, молчим, каждый про себя думает. А тут вдруг подходит к политруку солдат - слесарь Фетисов, протягивает бумажку. Становится по команде "Смирно":
"Прошу принять меня в партию взамен убывшего в связи со смертью товарища Павлова Александра Григорьевича".
Ну,
"Почему тебя вместо Павлова, когда я с ним с одного завода?"
Ему правильно режет Фетисов:
"Так ты то же самое напиши и подавай заявление".
Он говорит:
"Я-то напишу, но ты у себя Павлова вычеркни".
Другие встряли в разговор. А политрук молчит.
Потом все-таки взял слово.
"Сегодня, - говорит, - когда в атаку бегали, я какую команду отдал? Коммунисты, вперед?! Правильно?" - "Точно".
– "Кто-нибудь в окопах оставался?" - "Нет".
– "Значит, что получается? Выходит, все бойцы посчитали себя коммунистами".
– "Временно, по случаю атаки".
– "Временно в партии не состоят".
– "Так как быть?" - "Вот вы и решайте".
Ну, какое тут еще решение. Вырвал политрук из своей полевой тетради листы чистые, роздал. Потом исписанные обратно собрал, сложил в планшетку. "Если, - говорит, - обстановка не даст все по уставу оформить, ну что ж, партия мне простит. Объявляю вас коммунистами".
Обошел ребят, пожал руки, каждого обнял.
Торжественно все получилось, красиво. И тут наш старшина расчувствовался.
"Разрешите, - говорит, - по этому случаю досрочно раздать комплекты нового обмундирования. Хотя это с моей стороны нарушение. Но я как раньше думал? Перед боем выдавать, потом измажут, испортят. После боя люди замученные, недооценят. А сейчас самый момент, чтобы отметить".
Хитрый мужик, понимал, что все равно хозсклад пропадет. А как подал?! Сильная оказалась у него психическая механика. Получился праздник. И продпитание тоже с излишком выдал.
Какая конструкция души у нашего человека?
У каждого сердце до этого в кулак было сжато, лица серые, глаза тусклые - одно соображение: изловчиться так помереть, чтобы при этом прихватить больше фашистов, убытка им побольше собой принести.
А тут что началось: распустились ребята, расслабились, стали вслух вспоминать, кто как своей гражданской жизнью пользовался, кому какой план жизни война сорвала, каждый на что-нибудь интересное себя метил.
Земин информирует:
"Лев Толстой при обороне Севастополя на батарее служил. И его могли свободно, запросто, как всякого, убить. И никто - ни он сам, ни другие бойцы - не знал, что Толстой гений, и, если б его убили, не было бы у нас ни "Войны и мира", ни "Анны Карениной", ни даже "Севастопольских рассказов".
"Ты это к чему?" - спрашивают.
"А к тому, - говорит Земин, - не исключено, что и среди наших товарищей есть скрытая выдающаяся личность".
Каждый про себя такого не думает, но на другого поглядывает с надеждой: "А вдруг этот боец действительно человек особенный. И он для потомков будет нужный. Как знать, разве в таких условиях отгадаешь?"
Больше всего ребята на помпотеха Соловьева при этом поглядывали. Недаром же он изобретениями занимался.
Вдруг он и есть такая личность! Показал себя с наилучшей стороны на производстве по ремонту и когда самодельные мины конструировал - сильно соображающий товарищ. Может, именно его и надо изо всех нас сберечь?