Степан Разин. 2
Шрифт:
— Да, пусть Алёшенька живёт долго. И другие ребятишки, — пожелал я здравия и перекрестился.
— Пусть, — как-то безвольно проговорил государь а я подумал, что когда умрёт Алексей, подумают, что я освобождаю путь для своего сына.
— Кто ещё догадывается? — спросил я, думая, что прав был Алексей Михайлович, когда писал, что у него есть дела и «посерьёзнее». Куда уж серьёзнее? А я смеялся… Ха-ха… Вот и досмеялся.
— Догадывается? О чём? — округлил глаза царь.
— Вот же ж, — подумал я. — Играется. Хочет, чтобы я сам сказал. Признался.
—
— А они есть? — спросил царь, чуть прищурив правый глаз.
Я вздохнул. Дразнить Тишайшего было опасно для здоровья. Царь мог вспылить и наделать глупостей, за которые потом может сожалеть, но тогда уже может быть поздно.
— Есть, — сказал я.
— И бумаги есть? — спросил царь.
— Есть, — сказал я. — Даже письма шаха Аббаса и «нормальное» свидетельство о браке.
— Даже так? — силён ты брат. — Хотя… Мы с тобой не братья. Ты теперь родовитее меня. Рюрикович…
Царь пристально смотрел сквозь стекло на заснеженный двор, где собирали снег гля горок и лепили снеговиков царские дети с няньками и мамками.
Я подумал, что правильно сделал, что подставился в Симбирске. Вовремя. Самому начинать разговор было совсем не с руки. Но я никак не мог предположить, что разговор состоится сразу по моему прибытию в Москву. Вызвал огонь на себя…. Да-а-а… Правильно он всё-таки переживает за Тимофея с его войском. Вот он, если пойдёт на Москву как наследник, так точно мало никому не покажется. Тимофей у меня ого-го, какой молодец. Настоящий атаман. Не то, что я… Да-а-а… Комбинатор, мать ети…
— И что сейчас будем делать? — спросил я, так как молчать было уже не прилично.
— А разве надо что-то делать? — спросил Алексей, используя иезуитские приёмчики ведения переговоров.
— Тебе и м не нужна определённость. Намечается война Османской империи с Польшей. Я сообщал тебе. И мне не нравится, как ты на неё реагируешь. По-моему, несколько пассивно.
— Даже так? — Алексей дёрнул головой. — Ты знаешь мои планы?
— Я знаю планы твоих воевод, которые сразу захотят заработать призы и покупаться в лучах славы, погубив тысячи ни в чём неповинного люда. А другие, пойдут спасать короля Яна Казимира Второго. И будут воевать двадцать лет, но ничего, в итоге, не добьются.
— Ты так точно всегда предсказываешь события, что мне тебя страшно слушать. Ты и вправду колдун, как про тебя говорят?
— А что, говорят, что я колдун? — усмехнулся я, вспомнив, что сказал царь про «читал написанное про тебя».
— Говорят-говорят, — покивал головой царь. — Да и я вижу…Не бывает у людейтак, что за что ни возьмись, всё выходит ладно. И хитрости всякие ты придумываешь. Махины… Говорят, у тебя вода сама наверх льётся. Почему здесь так не сделаешь? Скрытничаешь?
— Привёз, привёз один насос, поставлю, — ворчливо произнёс я.
— Вот-вот. И я о том. Велосипед твой на разрыв у ребят. Снегокат с рулём. То такое выдумает? Корабли… Нет таких кораблей ни у кого. И в Персии твоей тоже нет. Так, что не надо мне дурить голову. Откуда это всё?
Я хотел сказать, как
— Может ты демон? Бес? Чёрт? — с надеждой спросил царь.
— Ты, кхе-кхе, уж определись, государь, — скривив губы в полуулыбке, сказал я.
— Да мне, честно говоря, уже всё едино. Обложил ты меня со всех сторон, и теперь делаешь предложение, от которого я не могу отказаться. Так ты любил говорить?
Меня всегда поражало умение Алексея Михайловича говорить на самые разные темы спокойным и размеренным тоном. Рассуждаючи, так сказать… Главное его в это время не раздражать, а то взрыв может приключиться похлеще динамитного.
— Да, где ж я тебя обложил и делаю предложение? Я тебе говорю, что если уж начинать войну с Османами, то так, чтобы им мало не показалось. И не сразу ввязываться, когда они ещё сильные, а попозже. Лет через десять. Шведы им всё равно не дадут Польшу забороть, а забрать правобережье Днепра мы им не дадим. Эту войну надо так продумать, чтобы забрать Константинополь.
— Константинополь?
— Да, Константинополь. Турки полезут в Польшу и пусть заберут всё, даже Киев. Пусть упрутся рогами в Краков и положат там половину своего войска. И тогда мы ударим. И не сзади, а просто по Константинополю. Ты только не говори пока никому. Никто не должен знать. Сейчас надо сосредоточиться на крестьянском восстании. Не думай, что это будет легко. У них в общей сложности соберётся почти двухсот тысячное войско. Это если в запорожскими казаками. И они ударят единым кулаком через Дон и Северский Донец. Они знают, что я держу Волгу и им её не отдам. Волга — это кровь России. По ней и по Камме идет всё снабжение. Отдавать Волгу нельзя и мы её не отдадим. Я укрепил крепости Астрахани, Царицына, Симбирска, снабдил крепости пушками, пороховым зельем ии другими припасами. Так что, на Волгу бунтовщики не пойдут
Царь смотрел на меня расширенными глазами и с чуть приоткрытым ртом от изумления.
— Ты, э-э-э, всё это сделал? Воеводы не писали, что это был ты.
— Я просил их не указывать меня в своих сказках. Сейчас вижу, что скрывать — себе дороже. Не веришь — спроси их.
— Верю-верю, — замахал руками Алексей и сказал задумчиво. — Значит ты вот так радеешь за государьство?
— Конечно, — мысленно ответил я, но промолчал.
— Однако, всё-таки, что-то надо делать, — сказал царь.
Я не стал исполнять непонятливого.
— Ничего не надо делать, государь. Пусть всё идёт, как и шло. Точно, никто больше не догадывается?
— Я сам проводил следствие.
Я покрутил в «изумлении» головой. Алексей зарделся от удовольствия.
— Вот и ладно. Пусть никто и не знает. Жаль только, что мы не знаем того, кто так жаждет переворота. Э-э-э…
Я замолчал, вроде как обдумывая вдруг пришедшую мысль.
— А, ведь они должны проявиться, если ты не отреагируешь на эти письма. Они должны выйти на меня, если я не стану предпринимать никаких шагов в нужном им направлении. А мы потихоньку их поищем.