Степан Разин. 2
Шрифт:
Таким образом, и Михаил Фёдорович и Алексей Михайлович Романовы опасались потомков Шуйских как потенциальных конкурентов в борьбе за власть, так как они имели законные права на Русский престол. И выбрали Шуйского царём не просто так, а по праву.
— И вот теперь я тут стою такой, с документами, а они обсуждают, кого поставить на трон. А я, такой, захожу и документы на стол, бац! Прошу иметь их ввиду! Это же будет полный, э-э-э… Ну, вы поняли!
Стекло было прозрачным и холодным. Я прижимался к нему лбом и за своими мыслями, не заметил, как все повозки разъехались и двор опустел. Я мог пойти на заседание думы,
Государь сегодня выглядел лучше чем вчера. Он полусидел, полулежал на своей постеле точно так же, как и Михаил Фёдорович, когда я увидел царя впервые. Только Алексей Михайлович совсем не мог шевелить ни левой рукой, ни левой ногой. И говорил так, что его было трудно понять.
Мы проговорили с ним немного. В основном он общался с детьми, которые плакали вокруг него, как соколята, вокруг раненого сокола. Почему-то пришло именно такое сравнение. Наверное потому, что Алексей очень любил соколиную охоту и иногда повторяя птичьи движения, очень походил на своих любимцев. И детишки любили играть в соколиную охоту, имитируя действия взрослых и повадки птиц. Меня, откровенно говоря, такие игры коробили. Мне вспоминалась Гоголевская «Майская ночь», где русалки играли в ворона, а у ведьмы, когда она ловила русалок, появлялись когти. Мне всегда казалось, что у водящего или водящей тоже вылезут когти, когда придётся хватать «добычу». Но царским детям такие игры нравились.
С утра пораньше я достал из тайника весь «пакет» документов и уложил их в свою сумку. Также собрал и другие нужные мне вещи, если придётся «рвать когти». Приказал приготовить лошадей, повозки, фураж, вооружение и всё другое, необходимое для дальней поездки, в том числе и женские, и детские вещи. Я не знал, как сложится этот день, хотя ещё с вечера позаботился о нашей безопасности.
Мы вчера долго сидели с Пушкиным и пили, но только после того, как подняли весь гарнизон в ружьё, поставили дозорных на стены проверили порох в пороховницах и ягоды, э-э-э… Ну, вы поняли. Да-а-а… Допились мы вчера до того, что я стал называть воеводу Александр Сергеевич и просил прочитать стихи. Честное слово! Я давно так не напивался. Ну, так повод то был огого какой. ТО ли за здравие, то ли за упокой… Я постоянно путался, то провозглашая какому-то «Ивану Михайловичу — самодержцу» здравницы, то сетуя, что Алексей Михайлович умирает.
Утром я проснулся в поганейшем настроении. Хорошо, что моя жёнушка ночевала с маменькой и не видела каким я вернулся и что вытворял ночью, никак не находя себе места от вездесущих вертолётов. В конце концов я уснул на глазурованной плитке ванной комнаты, правда подстелив на холодный кафель прикроватный коврик.
В дверь стукнули и охраняющий мои палаты изнутри казак спросил:
— Кто?
— Тут Артамон Матвеев к атаману.
— Впусти, — сказал я.
— Пошли скорее, — ворвавшись позвал Артамон. — Его величество позвал бояр, хочет, чтобы они присягнули Алексею Алексеевичу. Он составил завещание и назначил наследником сына. Тебя приказал позвать, чтобы и ты присягнул.
— Вот он момент истины, — подумал я, машинально касаясь спрятанных во внутренний карман документов.
— Пошли, — кивнул я и позвал за собой своего полковника-тысяцкого кабардинского князя Михаила Яковлевича Черкасского, восемнадцатилетнего сына крупного полководца князя Якова Куденетовича Черкасского, потомка Темрюка
Честно говоря у меня категорически не хватало командиров и я очень нуждался в потомственных военных. Он был мои первым высокородным служащим и я гордился таким «приобретением». Поэтому сейчас взял его на очень значимую в его жизни церемонию. По глазам Михаила я понял, что он полон восторга и осознания значимости момента. А мне он был нужен, чтобы меня сразу не зарубили, потому, что все черкасские князья имели право носить родовое оружие — кинжалы.
В царской опочивальне от народа было не протолкнуться. Рында обозначил наше прибытие, назвав наши имена. Патриарх Иосаф зачем-то воскликнул: «Алилуя!» и замолк. Образовалась почти абсолютная тишина, прерываемая коллективным сопением, и шуршанием одежд.
— Что хочу сказать, вам, думные бояре и великие государевы люди. Следующего удара я могу и не пережить, а потому хочу, чтобы вы все принесли клятву верности моему сыну Алёшеньке.
Алёшенька стоял находился тут же рядом с постелью отца почему-то стоя на коленях и то и дело крестился, шепча одними губами какую-то молитву. Его колени упирались в вышитую орлами подушку, на которую обычно становился коленями царь.
Обведя всех присутствующих суровым взглядом, царь высмотрел Милославского и тот шагнул к внуку и, тоже упав на колени, поцеловал ему руку.
— Зачем Алексею на коленях стоять? — подумал я.
— Ты, — сказал царь ткнув в кого-то пальцем правой руки.
Афанасий Ордин-Нащокин вышел и повторил процедуру. Следом принесли клятву верности Хитрово Богдан Матвеевич, Юрий Алексеевич Долгоруков и все остальные дворяне и бояре, находившиеся в комнате. Когда Матвеев шагнул вперёд и проделал процедуру дачи клятвы, поцеловал крест в руках царевича Алексея, я понял, что пришла моя очередь и снова тронул край черкески, за которым сразу имелся злосчастный карман, притягивающий мою руку. Царь увидел моё движение и сощурился.
— Теперь ты, Ффефан!
Он ткнул в мою сторону пальцем и мне показалось, что острый, отчего-то вдруг пожелтевший, ноготь царя проткнёт черкеску и проткнёт мои документы. Я шагнул вперёд и вытащил пакет из-за пазухи. Глаза Алексея Михайловича округлились, он задёргался, оторвал спину от подушки и снова упал на неё, но уже без дыхания. Почему-то сразу было понятно, что он умер.
[1] В. О. Ключевский об Артамоне Матвееве.
Глава 25
— Вот беда-то, — сказал кто-то. — Ближнюю думу-то привёл к крёстному целованию, а остальную?
— Преставился государь, что ли? — вопросил другой голос, откуда-то из дальнего угла небольшой, в общем-то, комнаты.
— Лекаря зовите! — крикнул кто-то третий.
— Да, какой тут лекарь? — тихо проговорил Матвеев, однако крикнул. — Лекаря!
Быстро вошёл Гаден и, оттолкнув меня плечом, протиснулся к постели, взял руку, потрогал у тела пульс, потом прикоснулся к чужой шее, вдохнул-выдохнул и по-лютерански, слева на право, перекрестился.