Степан Разин
Шрифт:
Степана поставили на высокую телегу, на которой была устроена виселица. В разные стороны растянули цепями и приковали к ее столбам руки и ноги. Сзади него, за ошейник прикованный цепью к телеге, как пес, бежал теперь Фролка в таких же лохмотьях. Он задыхался, кашлял, молил потише гнать лошадь... Степан ничего не слыхал. Он узнавал Москву.
Вот тут он пил квас, когда по пути в Соловки дошел до Москвы, и торговка стоит у того же домишка, все с тем же квасом... Согнулась и нос крюком, а боярских хором на квасу не успела построить... Крестится старая, – может, жалеет его...
Разин вспомнил, как раньше шагал по Москве,
"А кабы сказал я тогда молодому царю про народную долю, что стал бы он делать?
А ну, как сам царь встал бы вместо меня на бояр да царской рукою по правде бы все устроил!.."
И Разин, вдруг позабыв о том, что его везут к пыткам и к казни, сам рассмеялся тому, что надумал...
«Уж царь бы устроил, – с насмешкою продолжал он. – Только колпак подставляй под царскую правду!.. Взять, хоть я бы родился царем – пил да ел бы да пташек травил кречетами. Откуда мне ведать, как люди живут?! Ну, скажем, приехал ко мне воевода. „Здоров, воевода, как жив?“ – „Слава богу, хлебов, государь, уродилось, дары вот привез с воеводства!“ – „Ну, как там народ?“ – „А что им творится! Живут. Государя да господа славят“. – „Ну, славят так славят! Едем с тобой поутру, воевода, на пташек!“ А то может статься и так: прискакал воевода: „Государь! У меня в воеводстве людишки воруют: боярскую землю пахать не хотят и дворян побивают!“ – „Чего же они?“ – спросит царь. „Да с жиру сбесились, таков уж народ воровской, государь; лебеды не хотят – подай хлеба на круглый год. Да эдак мы, государь, без индеек на праздники сядем! Недоимки всюду... Хоть сам волокись за сохой!“ – „А ты возьми, воевода, сот пять солдат, побейка-ка воров, а заводчиков вешай повыше!“ Вот тут и вся тебе царская правда, Степан Тимофеич!..»
Он вспомнил московского беглеца, который жил у него в станице после «медного» бунта.
«Ведь бил же с ним царь по рукам, а потом обманул! Вот еще тебе царская правда! Ее ли мы шли добиваться?!»
Степан не слыхал, как сняли его с телеги, не заметил, как ввели его на высокое крыльцо Земского приказа, как скинули с плеч лохмотья и вздели руки в ременные кольца.
Только тогда, когда стали поднимать его на дыбу и начали выворачиваться из плеч суставы, он оторвался от своих размышлений.
Он осмотрел застенок с пыточными орудиями, двух палачей, подьячего и плюгавого человечка в боярской шапке.
– Вот тут и живет, значит, царская правда! – сказал он вслух...
Птица холзан
Степан всего себя словно зажал в кулак.
«Стоять до последнего твердо и крепко. Осилить их. Не показать ни страха, ни муки, бровью не дрогнуть!» – сказал он себе и держался.
Тело уже измучено пытками. Боль везде. Ни кровинки, ни жилки уже не осталось не тронутой болью, и оттого боль стала уже безразличной. Вначале, когда удар кнута падал на спину, раздирая кожу, хотелось унять эту боль, но когда от ударов кнута и плетей, от ожогов, побоев, щипцов и крючьев боль охватила все существо, – она притупилась...
– Хотел ли стать выше бояр и самого государя? – спрашивал сам Одоевский, ведавший Земским приказом.
– Дурак! И сейчас я выше тебя, – спокойно сказал ему Разин и плюнул сверху в лицо боярина...
Как он взбесился!.. Сам бросился бить по ногам железным прутом.
– Не боярская справа палаческий хлеб отбивать.
Больше он ничего не запомнил от первой пытки. Очнулся, когда палач отливал его холодной водой, и тотчас, открыв глаза, спросил палача:
– Как боярин, не сдох?..
Теперь привели его ночью на расспрос во Фролову башню {Прим. стр. 420}. При красно-желтом коптящем свете свечей на кирпичных стенах колебались тени бояр, дворян и дьяков.
«Сошлись, сволочь, ночью клевать человечье мясо. Любо вам знать, что сам Стенька у вас в застенке. Не был бы Стенька в застенке, быть бы вам всем под Стенькой!» – подумал он, довольный, что думка эта вышла у него так складно.
Они нашли новую муку. Еще цела была голова. Угадали больное место! Волосы сбрили. Под бритвою проступила рана. Череп треснут, и в трещине «дышит» мозг, только кожа его покрывает. На бритое темя, почти что на голый мозг, стали капать по капле холодную воду... Так в первые дни после того, как очнулся, болела рана, а может быть, меньше. Тогда он от боли терял сознанье, теперь держался.
Спрашивали, писал ли письма бывшему патриарху Никону.
– Его спрошайте, чего вы пристали ко мне! – сказал Разин.
Спрашивали про тех, кто ему писал письма, откуда, о чем.
– Народ писал. Всем вы постылы, как чирьи. Молили башки вам посечь, а я обещал, да не сдюжил.
– Кто? Кто? Кто? – с каждой каплей, падавшей на мозг, допрашивал дьяк.
– Все равно не скажу, – заключил Степан и замолк. Замолк потому, что, если бы выдавил слово, оно превратилось бы в рев... Не выпустить звука, ни звука – вот все, о чем думал, чего хотел, теряя и слух и зрение.
– Кто? Кто?
Степан не ответил. Они сдались и отстали.
Опять потянули на дыбу. Не поняли, что любая боль в этот миг для него была лишь отрадой: она отвлекала от несравнимой и страшной боли в мозгу...
Наконец-то опять посветлело в глазах. Разин узнал в толпе Юрия Долгорукого.
– Постарел ты, Егорка, – сказал Степан ему, как знакомцу. – Жалко, дьявол, ты прошлый год не попал мне. Вот я бы тебя пытал!..
Сверху, с дыбы, он обводил глазами толпу, чтобы лучше отвлечься от боли и вытерпеть все мученья.
У входа стояли стрельцы: один из них был похож на Чикмаза. В верхние окна башни светила луна. «Может, в остатний раз ее вижу!» – подумал Разин и задержал на ней взгляд, словно хотел навсегда получше ее запомнить.
Палач калил в это время железный прут. Боль в плече отвлекала Степана от боли в мозгу. Второй палач подгребал жар под дыбу.
– Где казну зарывал? Куда ложил клады? – спросил Одоевский.
Разин смолчал.
Внезапно его по спине ударил тяжелый кнут, сотрясая все тело.
– Где клады зарыл? – повторил боярин.
– В сердцах народных зарыл, и ты откопай себе на беду, – ответил Степан. И вдруг, взглянув еще раз в толпу бояр, он поймал на себе вороватый, испуганный взгляд нестарого человека, который сразу отвел глаза, словно во взоре Степана увидал что-то страшное...
Разин узнал его...
– Ба! Сколь чести! И царь тут! – воскликнул он, принудив себя к усмешке.
Царь не совладал с собой, вздрогнул.
– Пошто ж ты хоронишься за бояр?! На тебя подивиться мне любо! Давно не видал! О тебе только думка! – сказал ему Разин.