Степан Разин
Шрифт:
Полсотни холопов с Одоевским успели запереться в каменном крепком строенье боярского дома, в которое было ворваться не так-то легко...
– Черт с ними, пускай сидят! Сбивай замки, хлеб выноси из боярских житниц. Клади на воза, да в лес. Боярских коней запрягай, мужики. Они свезут больше. Все равно нам на старом месте теперь не дадут житья. Гони и боярску скотину в лес. Не к чему тут покидать добро, – распоряжался Михайла, словно всю жизнь он был вожаком.
Ворота боярского двора распахнулись. Не меньше трехсот человек крестьян ввалились во двор.
– Эй, иудино племя! Станете побивать людей, то никому из вас не дадим пощады! – крикнул Михайла холопам. – Вместе с Федькою вас обдерем живыми. Хошь милости от мужиков – брось палить!
На воза нагружали гречку, горох, рожь – все везли в лес.
– Пушки с башен стащить бы, – сказал кто-то.
Сняли пушки. В подвале боярского дома нашли несколько бочонков пороху и захватили с собою в новые, им только ведомые места, куда уходили на новую жизнь. Воза отправляли женщины и ребята. Мужики оставались в боярском дворе, чтобы расправиться со своими врагами.
Уже рассвело, когда догорел фитиль, заложенный в бочонок с порохом в подвале, под стеною боярского дома. Земля дрогнула гулом, и угол стены боярского дома рухнул, обдав пылью и засыпав осколками камня боярский двор.
С сотню крестьян ворвались через пролом в самый дом Одоевских, искали во мраке сводчатых комнат двери, рубили их топорами. За каждою дверью находили двух-трех холопов, оставленных для охраны. Иные из них успевали выстрелить из мушкета, убить или ранить кого-нибудь из крестьян. Этих тут же на месте кончали...
В последнем прибежище нашли князя Федора перед иконами на коленях, схватили за шиворот и потащили во двор.
Его повесили на воротах боярского двора.
В лесу за болотами копали широкий ров, валили вековые стволы для постройки засеки и сторожевого острожка...
В Черкасске
После большого казацкого круга в Черкасске Разин не опасался отправить своих казаков назад в Кагальник. На стороне Степана было почти все казачество, и немногие сторонники старой старшины его не пугали.
Отправив свои кагальницкие полки домой под началом Федора Каторжного, Разин остался в войсковой избе с Еремеевым, Наумовым и несколькими казаками из черкасских станиц, которых выбрали в есаулы черкасские жители от себя.
Фрола Минаева Степан приставил считать войсковую казну, порох, свинец, ядра, пищали, мушкеты, пушки.
Около тысячи кагальницких казаков, однако, не ушли на свой остров, а остались для несения караульной и дозорной службы в степях по дорогам. Сотни три из них обосновались табором тут же на площади, у войсковой избы, раскинув вокруг шатры. Иные из них спали в самых сенях войсковой избы. Степан понимал, что его казаки не доверяют черкасским и незаметно стараются ближе держаться, чтобы охранить его жизнь от внезапного покушения со стороны домовитых... Ночной холодок, стелившийся над Доном в тумане, заставлял казаков по ночам на площади жечь
Дня через два, когда жизнь в Черкасске начала входить в колею, Разин вызвал Серебрякова, оставшегося войсковым судьей.
– Старой, бери-ка перо да бумагу, станем письма писать, – сказал он. {Прим. стр. 18}
– Куда письма, сын?
– На Волгу, на Яик, на Терек и в Запороги – во все казацкие земли, чтобы с нами шли заедино, – сказал Степан. – Да еще в города – в Царицын, в Астрахань, в Черный Яр, – им велеть воевод гнать ко всем чертям от себя по шее да казацким обычаем выбирать себе атаманов.
– А кто понесет? – заботливо спрашивал старый судья.
– Гонцов у нас хватит! – уверенно сказал Разин.
– А лих его знает, куды задевались перо да бумага, сынку! Да, может, оно и не так велика беда: перо и бумагу мы сыщем, а только я грамоты, сынку, не ведаю... Лих его знает, пошто ты учился!
– Каков же, отец, ты судья, коли «аза» да «буки» не знаешь! – с усмешкой сказал Степан.
– А праведный я судья! Судье правду ведать, а книжность ему на что! – возразил старик. – Покличем-ка краше Митяя: он может.
Еремеев явился. Начались поиски чернил, пера.
– Ну, складывай, что ли, письменный, – сказал атаман, когда разыскали чернила, перо и бумагу.
Когда-то Еремеев, парнишкой, учился грамоте. Дружа с Черноярцем, Митяй знал, что тот из восставшего Пскова писал письма по всем городам с призывом вставать на бояр.
На псковский призыв тогда откликнулись Новгород, Порхов, Печора, Гдов, Остров. Голос восставшего Пскова прозвучал в Переяславле-Рязанском, в Твери, в Клину и в самой Москве. Но уж очень давно Черноярец рассказывал о том, как писали они эти письма. Да и выученная в юности грамота позабылась в походах, и перо не держалось в руке, больше привычной к сабле, мушкету да пике.
Однако атаман глядел на Митяя с надеждой и верой. Нельзя ударить лицом в грязь. Еремеев смело схватил перо, обмакнул в чернильницу, капнул на чистый лист жирную кляксу и замер... Где же найти слова? Как писать? Как тогда говорил Иван? Припомнить бы лучше!
Но память была тупа к книжным словам, а надо было найти их такие, чтобы дошли до каждого сердца...
Степан сочувственно посмотрел на есаула.
– Чего? – спросил он.
– Пособил бы ты, что ли? – ероша свои светло-желтые волосы, жалобно воскликнул Еремеев.
– Да как я тебе пособлю: не больно я грамотен, друже. Может, войскового письменного кликнуть?..
– Куды нам старшинскую рожу?
– А плевать! Укажу – и напишет что надо, а не послушает – башку отсеку!..
Еремеев покрутил головой:
– Не разумеешь, батька! Тут от сердца надо, а не под страхом. Под страхом писать, то никто не пойдет за нас.
– Может, горелки чарку? С ней дума идет веселей...
– Давай!.. – отчаявшись, махнул рукой Еремеев.
Подошли Дрон Чупрыгин, Наумов и тоже склонились к листу бумаги, украшенному густой кляксой, подставили чарки.