Степан Разин
Шрифт:
Степан глядел на игру с любопытством. Он много раз видел ее у запорожцев. Не так давно перешла она и к донским казакам и была уже кое-где наряду с костями и зернью, но самому Степану как-то никогда не хватало досуга на это занятие.
Молодой запорожец так же быстро и резво расправился с картами Бобы. Но, когда он их бил, под седыми бровями полковника проскользнула лукавая искра. Однако он скрыл ее от противника и принял вдруг озабоченный вид.
– Рубай, атамане! – дерзко сказал молодой казак, разложив перед Бобою новый заход.
Боба перебирал свои карты, словно в самом деле ему предстояло решить
– Ой, мои хлопченята, де ж ваши шаблюкы? Де ж ваши шаблюкы? – задумчиво напевал себе под нос Боба, рассматривая свои карты, и сокрушенно покрутил чубатой головой.
– Хиба поржавилы шаблюкы? – задорно спросил казак.
– Поржавилы! – со вздохом признался Боба.
– Вошли мои козаченьки в твой город! – обрадованно воскликнул казак, придвигая к полковнику карты, которые тот поневоле принял. – А ну, ось еще тебе, атамане! Ось! Ось! – торопясь к победе, горячился товарищ Бобы и выбрасывал перед полковником карту за картой.
– Ах, лыхо тоби! Засаду прихоронил, чертяка! Двох полковников с пушками прихоронил в засаду! – в притворном удивленье воскликнул Боба и вдруг с торжеством усмехнулся. – Да и мы не зевалы, сынку, и у нас есть засада! Поспешил ты, молодый козаче! Це наши пушки! Лыхо тоби – пушки!.. Добру засаду припас я ему, Стенько! – ребячливо похвалился Боба, подмигнув Разину. – А ось наш атаман! – приговаривал он, продолжая бить карты. И затем, небрежно отбросив побитое «войско», с торжеством разложил он последний заход. – Ось еще передом иде атаман пиковый, а тут пеши казаки с мечами, посполитство, голота казацкая. Бачь, Ярэма, в ней сила яка!.. А ну-ка, рубай!..
Молодой растерянно шарил глазами в своих картах.
Боба ликующе захохотал.
– Эге, теперь у тебя шабли поржавилы? Поспешил ты засаду свою загубыты, молодый! Нечем тебе мое войско рубаты!.. От и моя перемога! И червонцы мои!
Боба сгреб со стола ладонью червонцы в кишень.
– Ну, гуляй, козаче, – отпустил он своего молодого дружка. – Гуляй, Ярэмко, а мы тут с атаманом удвох посыдымо.
– Ой, як ты меня ощипав, пане полковнику! Як гусака! – усмехнулся Ярема.
– Ни в якой войне, сынку, не торопись выдавать засаду! – сказал ему Боба. – Береги, козаче, засадную силу к остатнему часу, тогда переможешь ворога!.. Иди, иди, в другой раз сбережешь, – поторопил он, заметив, что Разин уже раздражается промедлением...
– Дядько Боба! Идет воевода на нас. С большой силой идет, – сообщил Разин, когда они остались вдвоем.
– А что же, Стенько? Чи ты его забоялся? Чи не ждал? – насмешливо и ласково спросил Боба, потягивая книзу на диво длинный седой ус.
– Острожек не взяли мы. Ныне велел я Наумову лезть на остатний приступ, – сказал Степан.
– Остатняя, сыну, бывает лишь у попа жинка! – возразил Боба. – Чи мы возьмем острожек, чи еще не возьмем, а к бою с Барятинским приготуватыся треба.
– За тем я к тебе, старый, – сказал Разин. – Съездил бы ты за Свиягу в поле, места глядеть. Сергея возьми с собой да Митяя, без шуму. Коли я сам поеду, то знатко всем будет, что бой за Свиягой готовим, а я мыслю так: пусть знают казаки, что на острожек вся наша надежда, тогда станут на стены лезть сильнее...
С той ночи, как Марья удержала при себе атамана, не отпустив его «добивать» воеводу, ее женская власть над ним росла, укреплялась.
Все чаще есаулам приходилось искать его по делам у Марьи в избушке, а большой атаманский дом пустовал. Там хозяйничала старуха, Терешкина мать. День за днем варила, пекла, ждала атамана к обеду и к ужину, а он что ни день пропадал, не являлся. Приходил поздно ночью, валился спать подчас в сапогах и даже не скинув шапки...
Старуха сама уже хотела того, чтобы все шло добром, в едином дому, с настоящей хозяйкой.
– Уж призвал бы тебя к себе в дом, поселился б домком, да и жили б, как люди! – сетовала старуха, говоря с Марьей. – Ведь лезут все в дом – все попьют, все пожрут и спасибо не скажут! Кто что хочет, тот то и тащит: Кривой сапоги унес, Наумыч кафтан у костра прожег, увидал, в атаманском дому висит новый, вздел да пошел. Я шуметь: мол, бесстыжи глаза, да куды ж ты чужое добро на плечищи пялишь? Он только плюнул да за дверь... Пришел Тимофеич домой, рассказала ему – насмех меня же, старуху: куды, мол, тебе, стара клуша, казацкий кафтан! Да нешто я для себя берегу? Ты подумай-ка, Марьюшка-свет, так-то все у него перетащут... Намедни схватился рубаху сухую – и нету! Спасибо к тебе пошел, ты ему чисту дала. Уж я что получше к тебе отнесу...
Старуха снесла к Марье лучшие вещи Степана, и Марье стало радостно, что дом его у нее в избушке. Ей казалось, что теперь она уже не останется в стороне, если снова случится входить со славою, с пышностью в города, как было в Саратове и в Самаре. Уже и сейчас наезжали к ней трое нижегородских купцов. Не к кому-нибудь прибрались, не к ближним разинским есаулам – к ней, к Марье. Привезли ей всяких даров, звали в Нижний идти на зимовку, наперебой предлагали свои дома для постоя атаману и ближним его есаулам. Маша – сама не дитя – поняла, что купцы берегут товары от разорения: кто станет зорить купца, у которого сам атаман стоит в доме! Хитры!
А все-таки атаману сказала:
– Степан Тимофеич, пошто нам Синбирский острожек-то воевать? Больно надобен! Пусть остаются в осаде да голодом дохнут! Оставь-ка ты тут одного есаула осадой, а зимовать бы нам в Нижнем. Гуляли бы там целу зиму!
Степан усмехнулся.
– Тебя бы на атаманство – была бы гульня казакам! – И добавил: – Синбирск одолеем, пойдем на Казань. В Казани и зазимуем.
– А на что нам Казань? Нижний ближе к Москве. Ты лучше Казань бы покинул боярам, а сам – на Москву! – продолжала Марья, ободренная добродушным смехом Степана.
Разин опять рассмеялся, назвал ее воеводой, принял все за простую женскую болтовню, но, когда увидал подарки, узнал, что они от нижегородских купцов и что купцы его звали к себе на зимовку, вдруг рассердился на Марью.
– Кой дурак приносы тебе тащит, – не перечу, бери, а в казацкие дела ты, Марья, не суйся! – резко сказал он. – Советчица мне отыскалась – каки города воевать!..
У Марьи в избушке Степан задевал то и дело за что-нибудь локтем, саблей, ворчал: «Теснота у тебя какая!» Марья ждала, что, рассердившись на тесноту, он ей велит перебраться к себе, в большой дом, но Разин все-таки сам продолжал ходить к ней. В атаманском же доме он лишь принимал для совета своих есаулов.