Степан Разин
Шрифт:
Марья услышала голоса во дворе у ворот. Разин кликал Терешку. Знать, атаманиха уезжает к себе. «Неужто и он с ней уедет? – мелькнула боязливая мысль. Но она и сама не поверила этому. – Не уедет! Да как ему город покинуть и всех казаков? Не таковский!.. Небось проститься зайдет пред битвой. Скажу: виновата. Пусть дурой меня назовет. Скажу, заболело сердечко, когда она стала собой красоваться, мол, я не стерпела... Скажу – никогда такого наперед не стрясется... И вправду ведь дура! Кого же он любит? С кем ночи проводит? К кому...»
С улицы долетел только топот
Через час началась горячая битва. Вот тут за домами, тут рядом, на горке, в конце той же улицы разгорался кровавый бой. Пальба из мушкетов, пищалей, удары пушек, крики тысяч народу. Со всех сторон по дворам завыванье и лай собак, с испугу ревут по соседям коровы, козы кричат, как черти в аду...
Над городом разливалось зарево.
Марья стояла всю ночь у ворот. По звукам старалась понять, что творится.
И вот все утихло... Марья услышала топот копыт, ей казалось, что даже копыта Степанова коня стучат по-иному, чем у других: узнала лошадь Степана. Поспешно метнулась от калитки к себе...
Целый день Марья слушала отдаленный грохот пушек, далекие выстрелы из пищалей и крики.
Когда Степан, не зайдя к ней, ушел к себе в дом после приступа на острожек, она пробралась к старухе. Робко, неслышно, как кошка, скреблась к ней в дверь. Старуха остерегающе замахала руками.
– Опять ведь не одолели острожка!
В отчаянии, униженная, не посмев подойти к Степану, вернулась Марья к себе.
«Не жена ты, Машка! – твердила она себе. – Была бы победа, радость, и он бы вломился к тебе с атаманами пить, как намедни. С горем, с бедой уж к тебе не придет!.. А была бы родная, и кручину принес бы, кручинную голову положил бы на грудь к тебе, ласки ждал бы... Была бы женою, не оробела бы и сама прийти к нему с утешеньем...»
Она ожидала, что утром он все же зайдет, следила, видела, стоя у окна, как он с Бобой и Терешкой поехал из дому, даже не оглянувшись в ее сторону...
Слушая звуки битвы, Марья думала не о победе или поражении. Она не могла опомниться от удара.
«Ну, мало ли что там сболтнула, ну, мало ли – осерчал... А как же так – не проститься перед такой великою битвой?» – растерянно размышляла она.
Только когда по городу повезли на телегах раненых казаков и пешие потянулись по двое, по трое, в окровавленной одежде, поддерживая друг друга, хромая и зажимая свежие раны шапками или тряпками, она кинулась от ворот, побежала по улицам спрашивать их – как там битва...
– Никто – никого. Нашла сила на силу! – говорили не раз.
– А как атаман?
– Атаман на коне впереди. Да что ему станет, раз пуля его не берет! – уверенно повторяли одно и то же.
Марья знала, как сам Степан смеялся над славою колдуна.
«Так что же его бережет? Удаль? Отвага? Любовь людская? Может, слава, что он заколдован: не смеют напасть на него – колдовства страшатся! А вдруг нападут?..»
Временами Марье казалось, что с поля из-за Свияги доносится до нее его зычный голос, хоть знала, что этого быть не может...
Вороны раскаркались над головою, заглушая все дальние
– Проклятая птица – на вашу же голову! – выбранилась Маша, поняв, что обычные спутники битвы, они летят на поживу.
Она сравнивала ворон со вчерашнею гостьей, со «старицей», но тут же призналась, что ревность ее ослепила. Алена Ивановна диво как хороша и с вороной не схожа... И тут же спросила себя: «А ты бы, Машута, сумела бы эдак же рати водить? А нет, не сумела бы, право! – призналась сама себе. – Не женское дело, да и Степан не любил бы такую... На экие плечи и коромысла ладом не положишь, а где там пищаль али саблей махать!.. Не к тому рождена».
Сгустились сумерки, стихла пальба.
Марья вспомнила, что так же все утро тогда, когда только вошли в Симбирск и Степан гнал к Казани разбитого Барятинского.
«Может, опять одоление!»
Она бросилась в избу, чтобы приодеться и встретить Степана как ни в чем не бывало, не попрекнуть ни в чем, обласкать...
Но едва накинула побогаче, покраше платье, как на улице поднялся топот копыт, голоса людей и собачий лай.
«Едет!» – подумала Марья. Она выбежала снова на улицу, но всадники уже проскакали мимо.
По улице, как, бывало, от всенощной, вереницами тянулись усталые люди, пораненные в бою. Шли со стонами, в муках, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть.
Марья догнала гурьбу казаков.
– Как там, братцы родимые, кончилась битва?
– Лишь ночь развела, а то бы и до сих пор бились, – ответили ей.
– А кто кого, братцы? А как там Степан Тимофеич?
– Да что ты, не ведаешь, что ли! Ведь атаман-то поранен! – сказали ей
Марья едва удержалась от крика. Ноги ее ослабли.
– Под драгунскую саблю пал. Голову посекли, аж с седла повалился.
– Да жив он? Жив все же? – увязавшись за казаками, настойчиво продолжала расспрашивать Марья.
– Али тебе пуще всех его надо?! Вишь, сами поранены люди. Чего пристала! Сказано – ранен, так, стало быть, не убит!
– Да где он? Куда его повезли? – добивалась она.
– Куда надо, туды и свезли... Отвяжись-ка ты, пропастна дура... Не баба – пиявица, право!
Марья кинулась постелить помягче постель. Вот его привезут... Ведь в голову ранен – стало, подушку повыше, чтобы кровью не наливалась рана... Господи боже, да как же не сберегли его?! Каждый небось за себя, а он-то – за всех!.. Небось вон своими ногами плетутся, а сам атаман – ясное солнце – в голову ранен.
Кабы знать, куда его повезли, сама бы к нему побежала, – да куда?.. Господи, не дай изболеться тоской? И вдруг спохватилась.
– Да что же я, дура дубова, в избе?! Может, еще казаки пойдут мимо – укажут!..
Марья металась, не зная, за что схватиться, что делать, – греть воду, чтобы обмыть ему рану, или бежать за знахаркой...
Да, может, они сбрехнули не знаючи, может, совсем и не ранен?..
Никита въехал в Симбирск навстречу текущей толпе истомленной боем пехоты и вереницам раненых разинцев, бредших пешком и ехавших на телегах. Все эти толпы тянулись в леса и поля – за город.