Степкино детство

Мильчик Исай Исаевич

Хозяин шел властным шагом, твердо вбивая ноги в пол. И каждый, не оглядываясь, спиной, затылком, пригнутыми плечами, чувствовал: по своей, по собственной, ему принадлежащей земле идет! Рабочие низко кланялись хозяину. А он, раздувая ноздри, оглядывал каждого цепким взглядом и, признав, коротко кивал головой.

Оболдуй, увидев хозяина, выскочил из своей стеклянной конторки, в левой руке картуз на отлете, правую сует хозяину.

Но хозяин и не взглянул на протянутую руку. Оболдуй забежал вперед — хозяин не глядит. Сунулся с правого бока, с левого бока — все не замечает.

Оболдуй спрятал руку в карман и поплелся сзади.

Степка с Митряем перемигнулись: «Видать, сердится хозяин на Оболдуйку».

Хозяин остановился возле первого станка и молча смотрел, как резец крошит чугунную стружку. Постоял, посопел носом и, коротко бросив токарю: «Давай! Давай!» — пошел ко второму станку.

Токарь на втором станке старательно пыхтел, надувал щеки. Хозяин глянул на него из-под козырька и ухмыльнулся.

— Экое ты бревно стоеросовое, Матвейка! Или я не понимаю, что ты зря пыхтишь, старание показываешь!

— Матвейка Шамохин — он такой, — ввернул из-за хозяйской спины Оболдуй. — Он и мне старанье показывает — пыхтит и пыхтит. А чуть не догляди — станок на холостой ход переведет и посвистывает.

Но хозяин опять, не взглянув на мастера, отошел к среднему станку.

И тут совсем близко увидел Степка хозяина. Сапоги новые, со скрипом. Высок, здоров, словно из камня вытесанный.

— Как живешь, Сурьмин? — кивнул хозяин токарю.

И токарь Сурьмин, первый токарь в мастерской, ворчливый, неласковый, торопливо снял кепку и стоял перед хозяином как зашибленный.

— Ничего, Макарий Якимыч, слава богу, Макарий Якимыч.

— Как работенка подвигается?

— Ничего, Макарий Якимыч, слава богу.

— А кто у тебя вертит? — хозяин глянул на колесо. — Митряй все? А парнишка кто?

Оболдуй опять подался к хозяину:

— Это я без вас, Макарий Якимыч, осмелился. Старик один просил…

Хозяин недовольно дернул головой.

— Свое место забываешь. Ты знаешь, кто ты такой есть? Ты есть мой сторожевой пес. А ты как меня встретил? Барином из конторки вылез? Забыл, как хозяина встречать положено?

— У ворот, у ворот-с, Макарий Якимыч. Оплошал я, Макарий Якимыч…

— Ладно, на, — сунул наконец хозяин толстые пальцы мастеру. И уже совсем другим голосом сказал: — С богомолья я, прощать мне полагается каждого. И тебя надо простить. Ты вот что, Иван Саввич, собери-ка народ после шабашу. Обещание я дал угоднику. Впрочем, я сам. Ну-ко, малый, подь-ка сюда. — Хозяин согнул палец крючком и поманил Степку.

Степка подошел. Он стал возле хозяина. И весь, со всеми своими вихрами, оказался вровень с его цепочкой. И все висюльки на цепочке он теперь увидел. Это были слоники, медвежата, собачки и какие-то еще невиданные зверюшки.

— Не на цепку таращь глаза, на хозяина смотри, — дернул Степкин подбородок Оболдуй.

— Как звать? — спросил хозяин.

— Степкой.

— После обеда, Степка, обойдешь кузницу, литейную, скажешь там каждому: нынче, после шабашу,

хозяин приказал собраться в механической. С богомолья, мол, хозяин вернулся. Обещание дал угоднику. Желает нынче объявить обещание. Понял?

— Понял.

— Потом зайдешь в мой флигель, доложишь. Понял?

— Понял.

— Иди на свое место.

Никто будто и не смотрел, как разговаривал хозяин со Степкой, а все видели.

В обед к Степке прибежали Готька, Моргачонок и Размазня. Еще бы не прибежать! Вызнав разговор, Готька сказал:

— Ну вот! А я думал, к станку он тебя приставит.

— А мы вовсе думали, про нас с Размазней разговор, в нашу сторону он смотрел. Ну, думали, хочет нас к работе приставить, — сказал Моргачонок, топыря в стороны руки.

— Или, думали, вместо убежавшего Рюшки драть нас собирается, — сказал Размазня и тоже развел руки.

Даже слесарь с крайних тисков, с которым сам Оболдуй здоровался за руку, и тот заговорил со Степкой. Пробуя пальцем острые зубила, будто нехотя, спросил:

— Что там хозяин говорил?

И пока Степка рассказывал про угодника, про обещание, слесарь молчал и сердито тряс редкой бороденкой. И только потом, на ходу, сказал:

— Жди от него курицу с яйцом!

Наскоро пообедав, Степка с радостью побежал передавать хозяйский наказ: первый раз за все время от колеса вырвался.

Сначала по порядку в кузницу зашел. Кузница работала. В дыму, в угольной пыли пылали огненно-красные горны. Молотобойцы бахали по наковальням тяжелыми кувалдами, перекидывая их через плечо. От ударов по раскаленному железу веерами рассыпались искры. Опаленные, безбровые кузнецы то и дело прикладывались к бадьям с мутной водой. Грязные капли пота прямо со лба стекали в ковш.

Хуже, чем в механической, показалось здесь Степке. Дымно тут, глаза ест. Дышать нечем.

— Берегись! — крикнул кто-то у Степки над ухом. Степка отскочил в сторону.

— Берегись! — крикнули с другой стороны.

Шарахаясь из стороны в сторону, вытирая кулаками глаза, Степка подошел к первому горну и, стараясь перекричать стукотню кувалд, крикнул:

— Дядя кузнец, хозяин велел после шабашу в механическую прийти! С богомолья он приехал, обещание угоднику дал.

Кузнец подсыпал песок на разогретое железо и, не отрывая ни на минуту глаз от горна, ответил Степке:

— Я сам Богомолов, и жена моя Марья — Богомолова, и дети Богомоловы, так что нам богомолье не в диковинку. Ты вот этому скажи, — кивнул он головой на кузнеца у другого горна.

Степка подошел к другому горну.

— Дядя кузнец, хозяин велел ныне после шабашу в механическую прийти. Обещание он дал угоднику! — снова прокричал Степка.

— Отвяжись, худая жизнь, — прохрипел в ответ кузнец, обдавая Степку винным перегаром.

Степка ходил от одного кузнеца к другому, и каждый отмахивался от него.

Только на одиннадцатом, последнем, горне кузнец — высокий копченый старик, — выслушав Степку, сунул клещи в бадью, вытер паклей руки и деловито спросил;

— В механическую? После шабашу, говоришь? На богомолье, говоришь? А водкой будет угощать?