Степкино детство
Шрифт:
— Вон там Оболдуй сидит. Это его конторка. Не пустит он тебя к станку. Колесо заставит вертеть. Убежишь — тоже с городовыми приведут. Не отдавай контракта. Убеги.
— Убеги, — повторили за ним Моргачонок и Размазня.
Степка глядел то на Готьку, то на Моргачонка и Размазню и не знал, на что решиться. Может, и вправду бежать?
И вдруг из стеклянной конторки грохнуло:
— А ну, чего стал? Шагай ко мне!
«Опоздал, — подумал Степка. — Теперь не убежишь».
И он повернул к стеклянной конторке.
Там на высоком табурете сидел тот самый мастер
— Контракт принес? — спросил он и выкатил на Степку свои глазища.
— Принес.
— Давай сюда.
Мастер поставил блюдце с чаем на стол и вытер рукавом пот с лица.
Степка прижал руки к груди.
— А ты меня колесо не заставишь вертеть?
— Колесо? Да кто же это тебе набрехал про колесо? Это тебя — да к колесу! Такого орла! Что ты? Тебя прямо токарем, ленточную резьбу резать.
— Ей-богу, токарем? — обрадовался Степка. И зашарил за пазухой. — Побожишься, что токарем?
— Чего мне божиться! Божба — грех. А мое слово крепко. Я — мастер. Раз сказал — сказал.
Степка вынул из-за пазухи контракт и протянул его мастеру.
— Ну, тогда на.
Мастер расправил ладонью бумагу и принялся ее разглядывать.
— Печать цела… рука приложена… все в порядке.
Он швырнул контракт в ящик стола, и шутки — тоже в сторону.
— Ну, будя рассусоливать, — строго сказал мастер и опять выкатил глаза. — Ты как стоишь? Ты перед мастером, как свеча перед образом, должен стоять. Ты знаешь, кто ты теперь есть? Ты есть ученик, отданный в учение мастеру. Послушен будешь — пальцем не трону, неслухом окажешься — бить буду. Понял? Ну, вали отсюда. К колесу пойдешь.
— К какому колесу? — попятился от него Степка.
— А к тому самому. Вертельщиком. Ты, я видел, на средний станок глаза пялил. Вот его и помогай вертеть.
Тут понял Степка: обманул его мастер, колесо вертеть заставляет — и опрометью бросился к двери.
— Кривой, держи зайца! — крикнул Оболдуй.
А Степка и вправду, петляя как заяц, бежал к дверям, огибая столбы, перепрыгивая через какие-то ящики и груды железного лома.
«Убегу… Убёг!» — думал Степка.
Но, еще не добежав до двери, увидел: все пропало. Стоит у двери одноглазый огромный человек, раскинув до косяков руки. И сразу понял Степка: не вырваться отсюда.
Он повернулся и, понурившись, пошел назад.
Токарь со среднего станка — с того самого — поманил его пальцем и сказал:
— Проходи за станок. Сюда тебе мастер приказал.
Степка послушно пошел следом за токарем.
В темноте, едва освещенные тусклыми фонарями, вертелись пять чугунных колес. Пять спин, облепленных мокрыми рубахами, сгибались и разгибались, наклонялись и распрямлялись. Пять человек крутили пять железных ручек. Пять колес гудели, обдавая Степку ветром.
Токарь повел его к среднему колесу и показал на маленькую деревянную площадку, устроенную для вертельщика.
— Здесь будешь вертеть. Митряю в подмогу… Стоп, Митряй! — крикнул он в спину худому, сутулому вертельщику, навалившемуся на
Митряй сразу отпрянул от колеса. Колесо провернулось само раз-другой и остановилось. Всем ободом, всеми спицами остановилось. А Митряй плюхнулся на деревянный обрубок возле столба, где стоял Степка, и начал сворачивать курево. Пальцы у него дрожали. Он не видел, как сыплется табак на колени, и Степку, верно, тоже не видел. Только глубоко затянувшись махоркой и выдохнув из себя весь дым, он спросил:
— На подмогу?
И глянул на Степку синими, выцветшими глазами, совсем как у деда.
— На подмогу, дяденька, — ответил Степка.
Оба замолчали. Митряй курил, глубоко, с расстановкой затягиваясь, закидывая голову к потолку и прикрывая веки. «Как курица воду пьет», — думал Степка, глядя на его желтоватый лоб, на жидкие косички волос, слипшиеся на лбу, на обглоданное худобой лицо.
— Тяжело вертеть? — спросил он.
Митряй ничего не ответил. Докурил крученку до кончиков желтых ногтей, глубоко, всей грудью вздохнул и тогда сказал:
— Привычка! — и опять печально, как птица, прикрыл глаза.
Степке вдруг стало жаль Митряя. Он представил себе, как Митряй лежит у себя дома под таким же лоскутным одеялом, как у деда, и стонет, печально закрыв глаза. И один он на свете. И никого нет возле него.
— Начинай! — крикнул токарь.
Митряй бросил окурок и торопливо поднялся со своего места.
— Становись напротив, с краю. Там легче, — сказал он Степке.
Степка стал на деревянную площадку против Митряя и схватился за конец ручки. Два вертельщика — старый и малый — четырьмя ладонями сжали патрубок [22] , надетый на ручку колеса.
22
Патрубок — обрезок металлической трубы, надетой на ручку колеса, чтобы ладони не натирало.
Колесо заскрипело, натужливо обернулось раз-другой. И пошло — все круглее, все быстрее. Степке сначала даже понравилось вертеть. Ему нравилось, что это он заставляет гудеть и вертеться станок. И вначале ему показалось, что вертеть вовсе не трудно, что колесо само вертится, только за ручкой поспевай. И Степка поспевал. Нагибался за ручкой, когда она была внизу, выпрямлялся, когда она взлетала в вышину. Сгибался-разгибался, сгибался-разгибался. Волосы то падали на глаза, то вскидывались над лбом. Вверх-вниз, вверх-вниз.
Мелькают спицы. Вертится колесо. А около колеса мается Степка. Сначала стала болеть спина, потом закружилась голова, потом заныли плечи, задрожали ноги. Потом перестала поворачиваться шея. Рубашка клейко прилипла к потной спине. Степка пошевелил плечами — не отдирается. В прилипшей рубахе совсем тяжело стало вертеть — кожу стягивает. Потом от пота взмокли волосы. Пот катился по лбу, застилал глаза, тек по щекам. Степка облизнул соленые губы и сплюнул. На один только миг отвернул голову от колеса, а ручка — бац! — и уже в плечо ударила. Чертово колесо. Дерется. Еще убьет.