Степные хищники
Шрифт:
— Чего ты плачешь? Что случилось? — Щеглов подскакал к ней.
— Ой, схватили моего сыночка Егорушку, повели на расстрел! Ой, пропала я бедная! Смилуйтесь! Заступитесь! — в голос продолжала причитать старуха.
— Кто схватил? Куда повели?
— Кто их знает! Повели туда, к амбарам, — женщина показала рукой на выгон.
В переулке Щеглов нагнал группу своих кавалеристов во главе с Кондрашевым. В центре, семеня заплетающимися ногами, шел Егор Грызлов.
— Кондрашев, что здесь происходит?
— Арестовали дезертира, товарищ комэск.
— Куда же вы его ведете?
— К папаше, — злобно оскалясь, ответил взводный.
— Товарищ Кондрашев, арестованного доставить в штаб и не самовольничать!
— Сами знаем, что делать полагается, — возразил тот, но остановил лошадь. — Когда он
— Кондрашев, не горячись и выполняй приказание!
— Добер ты больно, комэск! — проворчал Костя и вместо коня хлестнул плетью Егора. — Вертай, сука, назад и моли бога за нашего эскадронного!
Командиру Щеглов доложил:
— Мои бойцы арестовали дезертира из штаба Укрепучастка. Вчера он проводил здесь контрреволюционную агитацию.
— Получено приказание вернуть ваш эскадрон в Соболево, — ответил начальник: — Арестованного возьмите собой!
Через несколько минут площадь опустела: эскадрон пошел назад в Соболево, батальоны двинулись навстречу Сапожкову.
На «гауптвахте» при Соболевском Укрепучастке в дощатом чулане сидел Егор Грызлов. Караулил его боец Отдельной роты Иван Шумилов. Поставив винтовку между колен, он расположился на ступеньках крыльца. Скучная вещь быть в наряде! И черта ли караулить этого Егорку? Наш, гаршинский, вместе в козны играли. Куда он денется?
— За что тебя посадили, Егор? — сладко зевнув, спросил часовой.
— Да ни за что. Поехал родителя хоронить, а тут эскадронцы нагрянули. Знаешь собак?
— Ребята говорили, что ты Щеглова хотел подвести под монастырь.
— Брехня! Сущая брехня! Был, правда, у нас с ним разговор о том, чтобы народ успокоить, объяснить положение, но чтобы еще что, — ничего подобного.
— Скажи, пожалуйста!
— Ванька, дай закурить!
Часовой отодвинул засов, которым запирался чулан, и полез за кисетом. Егор стоял в дверях.
— Держи!
— Высеки огня!
Шумилов поставил винтовку в угол, достал кресало, кремень, придавил к нему большим пальцем трут и ударил железкой. Трут не загорелся. Часовой повернулся к двери на ветерок, и страшный удар по темени ошеломил его. Грызлов пнул ногой мягкое тело, снял ремень с патронными подсумками, одел на себя, взял винтовку и сбежал по ступеням. Уже за станицей он остановился, посмотрел на темные строения и пожалел: «Надо бы Ванькин кисет и кресало прихватить! Маленько не догадался».
Скоро одинокая фигура Егора потерялась во мраке.
Глава четвертая
АЛЕКСАНДР САПОЖКОВ
Командир 2-й Туркестанской кавалерийской дивизии Сапожков возвратился из Самары туча тучей. Не заходя в штаб, он отправился прямо на квартиру и заперся на крючок. Шустрый адъютант Пашка сунулся было с обедом, постучал, но, получив из-за двери отборное ругательство, зло громыхнул котелками и ушел к лошадям.
Дела у Сапожкова складывались невеселые. Когда был в штабе Округа, стало совершенно ясно, что его от командования дивизией отстранят. Сам командующий недвусмысленно намекнул об этом. Постарались и материалы подобрать: здесь и агитация против продразверстки, тут и требование «самостоятельности» Заволжской губернии, выдвинутое Сапожковым еще в бытность председателем Новоузенского Совета в 1918 году, даже пассивность во время контрреволюционного восстания в 22-й дивизии, когда были убиты члены Реввоенсовета 4-й армии Линдов, Майоров, Кузнецов и другие — всё припомнили.
«Что ж! Говорил и буду говорить, что из-под мужика почву нельзя выбивать. Крестьянская основа — хлеб, не будет хлеба, — конец мужику», — размышлял Сапожков.
Начдив вспомнил крепкое хозяйство своего отца, амбары, полные пшеницы, упитанный скот, двор с шумливой птицей под ногами.
«Ведь и курице хлебушко нужен. А тут за здорово живешь, выгребай сусеки, отдавай последнее, а сам по-медвежьи соси лапу… Ну, а что касается 22-й дивизии, так своя рубашка всегда ближе к телу. Кто заварил тогда кашу, тот и нахлебался. Кроме того, разве не он, Сапожков, навел затем порядок в этой же самой мятежной дивизии? Разве не с нею громил белоказаков? Разве не взял и не отстоял Уральск? А сейчас Сапожков стал не нужен. Это как сказать! [12]
12
В
Сапожков прошелся взад-вперед по комнате и остановился у задернутого занавеской окна. Ему вспомнился недавний разговор с московским гостем — видным левым эсером, вспомнились его слова о готовящихся в ряде городов антибольшевистских выступлениях, о брожении среди зажиточного и среднего крестьянства, о методах борьбы с большевиками.
«На аграрных вопросах они сломят себе голову, — крестьянству с ними не по пути», — сказал в заключение гость.
В дверь требовательно постучали.
— Какого черта надо? — окликнул Сапожков.
— Сашка, открой! Это — я.
— Не до тебя сейчас.
— Открой, говорю, дело есть!
— Сказал, что не открою.
— Сломаю дверь.
— Я тебе сломаю! — не на шутку обозлился Сапожков, но в следующий момент, услышав, как затрещала дверная филенка, добавил: — Погоди! — и откинул крючок.
Вошел Серов, друг и приятель Сапожкова, сослуживец по 22-й дивизии.
— Ну, чего тебе?
— Что сказали в штабе Округа?
— Так и сказали: сдавай, Сапожков, дивизию и катись колбасой за ненадобностью!
— На твое место кого?
— Начдивом Стасова, военкомом Перфильева.
— Кто такой Стасов?
— Черт его знает! Наверное, из штабных чистоплюев.
— Ну, а ты что?
— А-а… — начал было Сапожков и, не докончив фразы, снова зашагал из угла в угол.
Неожиданно он остановился и нерешительно произнес:
— Но ведь приказа-то пока нет. Может быть, и не будет?
— Надейся! — усмехнулся Серов.
Александр Сапожков и Василий Серов — два человека, возглавившие в Заволжье черные силы кулацкой контрреволюции. Это они в пору голода и разрухи уничтожали скудные запасы продовольствия и семян, разгоняли Советы, причинили громадный урон молодой, неокрепшей Советской республике, поставив вверх дном жизнь трех губерний. Два человека с различными социальными корнями, с различным пониманием жизни, прошедшие в то же время бок о бок огонь гражданской войны, накрепко связанные узами дружбы, боевого товарищества, а впоследствии общими обидами. Сапожков — царский офицер, выходец из кулацких слоев крестьянства, отнюдь не примкнувший к дворянству, а оставшийся мужиком-стяжателем, собственником до мозга костей. Серов — голь перекатная, батрак, подпасок, голодранец, первый раз в жизни одевший армейские штаны без заплат. Роднило обоих непомерно раздутое честолюбие, ненасытная жажда риска, опасностей, приключений и бесшабашная удаль-молодечество. Оба любили погулять как «того душа желает». В этих людях странно уживались понятия о свободе, равенстве и братстве с чисто купеческим самодурством. Тот и другой были падки на лесть, не терпели над собой и признака любой, власти, даже революцию признавали постольку, поскольку получалась от нее личная выгода.